Избирательный закон 1917 г. и выборы Всероссийского Учредительного собрания

Лев Григорьевич Протасов,
доктор исторических наук,
профессор Тамбовского государственного
 университета им. Г. Р. Державина

Избирательный закон 1917 г. и выборы Всероссийского Учредительного собрания

Часть I. Общественный запрос на выборы Учредительного собрания.


Всероссийское Учредительное собрание принадлежит к числу универсальных проблем, через исследование которых, как сквозь магический кристалл, просматриваются целые исторические пласты и эпохи. Его актуальность, общественная и научная, базируется на двух фундаментальных принципах: суверенность («Хозяин земли русской») и всенародное волеизъявление. Но если первый из них так и не был реализован, то всеобщие выборы 1917 г. создали политико-правовой прецедент мирового масштаба и значения. Если было что-то в нашей политической истории ХХ века непреходящее, не подлежащее критическому пересмотру, это избирательный закон 1917 г., лежащий в основе всех современных выборных законодательств. 

Актуальность истории Учредительного собрания для современной России определяется растущей ценностью демократических институтов в нашем обществе. Крушение советского мифа об «учредилке» естественным образом трансформировалось сначала в научную реабилитацию всенародных выборов во Всероссийское Учредительное собрание, затем – самой Конституанты как представительного органа, наконец – в статусную реабилитацию всего депутатского корпуса как народных избранников.
Соответственно проблема имеет два измерения: институциональное и человеческое. В первом своем качестве это история самой российской демократии, поскольку, по господствующему ныне мнению, именно Учредительное собрание, избранное всенародно, стало вершиной политической демократии в 1917 году и одновременно поворотным пунктом революции, своеобразной исторической развилкой перед гражданской войной. Да и сами депутаты олицетворяли собой ядро российской политической элиты революционной эпохи. За стенами Таврического дворца, образно говоря, остались лишь немногие видные политики того времени.

Не будет преувеличением сказать, что российское Учредительное собрание по своей значимости сопоставимо с Учредительным собранием периода Великой Французской революции, примеру которого обязано своим происхождением и названием – оба являются маркерами своих общеполитических ситуаций, обозначив «коридор», в котором развивался процесс становления учредительной представительной власти.

Именно потому они оказались столь не схожи между собой. Если французский прототип возник непосредственно из революционной почвы, спонтанно, из конкретной обстановки 1789 года, то российский аналог явился выражением достигнутого в политических верхах компромисса на основе гражданского консенсуса. Образно говоря, если в первом случае «в начале было дело», то во втором, российском – «в начале было слово», и без этого нельзя понять вопроса в целом.


Как известно, правовое государство проходит последовательно две стадии: утверждение личных, а затем и политических прав людей, превращающихся в ходе этого развития в гражданское общество. Исторически эти стадии сменяют друг друга. В России же направляемая сверху, форсированная модернизация страны нарушила естественный порядок. Это вытекало из природы нашей государственности, где верховная власть наделялась провиденциальным происхождением, а реальное участие общества в делах государственного управления подменялось подданническими отношениями. В этих условиях сама постановка вопроса об избирательных правах населения неизбежно принимала характер политического вызова, была несовместима с господствовавшим традиционным правопорядком.

Идея демократического избирательного закона развивалась в России в XIX веке в общем русле теории создания народного представительства, с участием М.Я. Острогорского, Н.М. Коркунова, П.И. Новгородцева, других русских конституционалистов. На нее «работали» труды историков «государственной школы», обосновавшие необходимость правового государства в России (Б.Н. Чичерин, А.Д. Градовский), общая практика выборов земского самоуправления, сложившаяся в последней трети века. По выражению В.А. Маклакова, видного либерального политика, «в России было зерно, из которого самотеком росла конституция. Это было земство». 

К ХХ веку идея Учредительного собрания обрела в России широкий и емкий смысл, политический и социально-философский.


Но эта идея оставалась элитарной из-за социокультурной пропасти между тонким слоем просвещенного общества и основной толщей социума. В обстановке глубокого кризиса империи она отождествлялась с полным обновлением страны, ее приобщением к благам мировой цивилизации через разрешение таких проблем внутринационального развития, как политическая демократия, индустриальный и культурно-образовательный прогресс и т.д.

Она была своего рода возвышенной мечтой, «Синей птицей» формирующейся радикально-либеральной интеллигенции, утрачивая связь с реальностью, но обретая взамен непременные в этом случае абсолютизацию цели и максимализм средств. Подобное восприятие столь же естественно для России, сколь и чуждо западному рационально-индивидуалистическому менталитету. При этом и революционерами и либералами идея Учредительного собрания оценивалась как перспектива политической самореализации – народ оставался лишь объектом их социальной практики. 

В начале ХХ века противоречия и деформации исторического развития России резко обострились, поскольку объективно совпали процессы усиления социальной мобильности населения и партийного оформления общества. Вся политическая жизнь страны теперь шла под знаком идеи народного представительства в ее различных вариациях. Полное отсутствие до 1905 г. начал представительной демократии, с одной стороны, приобщение к политической жизни все более широких слоев маргинализованного в ходе ускоренной буржуазной эволюции населения, с другой, создавали романтический образ Учредительного собрания, способного разом разрешить все общественные конфликты. 

Складывалось отождествление успехов западной цивилизации с фактом революций и созывом Учредительного собрания, что, конечно, справедливо было лишь отчасти, ибо на Западе это был плод длительного исторического развития. Любая интерпретация этой идеи в обстановке обострившейся потребности в глубоких общественных преобразованиях приобретала радикализированный облик по мере соприкосновения с массовым общественным сознанием.

После того как осенью 1904 г. в ходе «банкетной кампании», посвященной 40-летию судебной реформы в России, впервые публично прозвучало требование созыва Учредительного собрания, оно неразрывно связывалось со всеобщим избирательным правом. В программах всех левых партий, вплоть до кадетов, было записано требование всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. В проекте Основного закона Российской империи (1905 г.) российские либералы предлагали всеобщие выборы как единственную гарантию от политического деспотизма, веря, что народ может высказаться только в пользу правового государства 1.  

Требование избирательного права для всех приняло тогда откровенно лозунговый характер и рассматривалось социалистическими партиями как прямой путь к народовластию. Неважно, в какой мере этот призыв диктовался идеализмом, в какой – популизмом, но он естественным образом вписывался в складывавшуюся в российском обществе психоментальную картину представлений об уравнительности как высшей форме справедливости. Законопроекты о введении всеобщего избирательного права при выборах представительных органов высшего или местного уровня вносились левыми фракциями во всех Государственных Думах, хотя и без шансов на успех. 


Такая тактика имела далеко идущие последствия в виде внедрения идеи всеобщего избирательного права в массовое общественное сознание. Фактически через него массам навязывались узко партийные цели. Вовлечение широких необразованных социальных низов в процесс принятия ответственных государственных решений было чревато последствиями, о которых предостерегал историк Французской революции И. Тэн: «Всегда вероятно, что при всеобщем избирательном праве в апатичной стране власть попадет в руки деклассированных болтунов».


Таким образом, к 1917 году идея Учредительного собрания, избранного всенародным голосованием, вполне сложилась как симбиоз европейской политической культуры и российской исторической традиции, завоевав почетное место в пантеоне революционных лозунгов. 

Общность ближайшей политической задачи левых сил – устранение самодержавия – обусловила и некое единство их взглядов на то, каким должно быть Учредительное собрание как подлинный глас народа. Для этого оно должно было, во-первых, избираться на основе всеобщего избирательного права, во-вторых, быть суверенным. Это значило, что «русское Учредительное собрание не может быть ограничено никем – оно должно себя ограничить само»2. Сакрализация идеи Учредительного собрания как бы давала санкцию ее поборникам на любые действия ради достижения этой цели. Идея всевластия Учредительного собрания, «овладевая массами», соединялась в их сознании с мистическим ожиданием всеспасительного разрешения всех общественных противоречий. 

Но такое идолопоклонство по законам социальной психологии влечет за собой и быстрое разочарование в кумире, когда он этих ожиданий не оправдывает. Видный юрист И.В. Гессен, обозревая, начиная с 1905 г., судьбу Всероссийского Учредительного собрания, писал: «Не тогда ли было уже предопределено опозорение Учредительного собрания, которое, родившись, наконец, в крови и тяжких муках, сразу получило презрительную кличку “учредилка”, мановением руки Ленина было задушено и выброшено на свалку истории»3. 


Важно заметить, что каждая из политических сил, выступавших за созыв Учредительного собрания, заведомо предписывала ему собственный план общественного переустройства. Между тем внутреннее состояние теоретической разноголосицы и политической междоусобицы, в которой пребывала российская демократия, само по себе являлось потенциальным источником серьезных трудностей будущего верховного органа. Тяжелым грузом была и утвердившаяся в общественном сознании необходимость избрания его непременно всеобщим и равным голосованием, что крайне усложняло его созыв, более того, могло помешать этому.

Тем не менее, эта идея стала символом освобождения России. Учредительное собрание виделось всеми прогрессивными силами страны альфой и омегой демократической революции, происшедшей в России в феврале 1917 г. Более того, необходимость его созыва диктовалась отсутствием всеми признанной, легитимной власти, обладающей правовым и моральным авторитетом для проведения радикальных преобразований во всех сферах жизни. Страна полицейско-бюрократического произвола в считанные дни стала свободной настолько, насколько это вообще было возможно. Поэтому свержение монархии объективно влекло за собой введение всеобщего избирательного права, главной преградой на пути к которому прежде виделось самодержавие. 

История подготовки Учредительного собрания есть, в сущности, история русской революции со всеми ее коллизиями. Образовавшийся после отречения монарха вакуум верховной власти не мог сохраняться долго. В ходе переговоров Исполкома Петроградского совета с думскими лидерами советские деятели отказались от притязаний на власть, уступив ее Временному правительству на определенных условиях.


Ключевым стало условие непредрешения формы будущего правления до Учредительного собрания. Легитимность – важнейший источник эффективности власти. По словам А.И. Гучкова, Временное правительство с первых же дней ощущало шаткость своего положения именно как нехватку легитимности.4 Само оно своим рождением было обязано кулуарному компромиссу, и его согласие на Учредительное собрание означало, по сути, признание собственной нелегитимности.

Заключенное в ночь на 2 марта 1917 г. соглашение между советскими и думскими лидерами установило четкий юридический статус Всероссийского Учредительного собрания. Он включал в себя три непреложных основания: 1. выборы всеобщим свободным голосованием («общенародная воля»); 2. решение главных вопросов государственной жизни, включая форму правления, есть его исключительная прерогатива («непредрешение»); 3. суверенность, неограниченность полномочий («Хозяин Земли Русской»). Это был политический компромисс, адекватный сложившейся обстановке, российский modus vivendi. Никто в тот момент не осмелился бы публично оспорить этот акт, установивший баланс сил в стране, но каждая из них сохраняла шанс на благоприятное для себя изменение политического климата в стране. Это имел в виду М.В. Родзянко, когда писал генералу М.В. Алексееву, что «решение Учредительного собрания не исключает возможности возвращения династии к власти»5. Несомненно, созывом Учредительного собрания предрешалось, что если монархия и будет в России, то только конституционная, парламентская.

 

Михаи́л Влади́мирович Родзя́нко (1859—1924) — русский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября» (октябристов). Председатель Государственной думы третьего и четвертого созывов. Один из лидеров Февральской революции 1917 года, в ходе которой возглавил Временный комитет Государственной думы.

Как бы то ни было, это соглашение гарантировало демократический режим в стране и на время установило баланс сил, соединив революционные и реформаторские устремления. Но как всякая умозрительная схема, к тому же рассчитанная на продолжительный срок исполнения, она рисковала повторить печальную судьбу своих предшественниц, вроде программы преобразований М.М. Сперанского.


Граф Михаил Михайлович Сперанский (1 января 1772 —11 февраля 1839) — русский общественный и государственный деятель времён Александра I и Николая I, реформатор, законотворец, основатель российской юридической науки и теоретического правоведения

Чем далее, тем более обнажалась изнанка «непредрешения». Временное правительство оказалось в положении шахматного «цугцванга»: в расколотом обществе оно не могло свободно распорядиться имеющейся у него властью для реформирования страны, не будучи обвиненным, главным образом, слева, в посягательстве на права Учредительного собрания. Как писали 2 марта «Известия Петроградского Совета», оградить народ от козней контрреволюции, помочь ему довести революцию до Учредительного собрания – вот и все его назначение. Что же касается самих левых экстремистов, эта формула связывала их лишь в той мере, в какой они признавали за ним окончательную санкцию своих прямых действий. 

Иными словами, в 1917 г. с идеей Учредительного собрания произошло то, что подстерегает всякую идеальную цель при ее перемещении из мира виртуального в мир реальный: она вбирала в себя весь груз острейших проблем, которые обществу предстояло решать. То, что в других странах вызревало постепенно и решалось поэтапно, в России приняло обвальный характер. «Нигде и никогда не было, чтобы стране приходилось решать такое множество сложнейших вопросов – политических, экономических, социальных, национальных… Эти трудности неимоверно осложнялись обстановкой мировой войны»6.


3 марта Временное правительство объявило немедленную подготовку к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны. Всеобщее избирательное право стало как бы свершившимся фактом, противодействовать ему открыто никто не решался, и вопрос был только о его деталях.

Продолжение следует



  1. Общественная мысль России XVIII – начала XX века. Энциклопедия. М., 2005. С. 144.
  2. Вишняк М.В. Всероссийское Учредительное собрание. Париж, 1932. С. 29.
  3. Гессен И.В. В двух веках: Жизненный отчет // Архив русской революции. - Т. 22. - М., 1993.
  4. Александр Иванович Гучков рассказывает // Вопросы истории. 1991. № 12. С. 172-173.
  5. Красный архив. 1927. № 3. С. 26.
  6. Вишняк М.В. Указ. соч. С. 71.