Борис Николаевич Чичерин (1828-1904)


Борис Николаевич Чичерин (1828-1904) - выдающийся русский ученый (виднейший представитель государственной школы в русской историографии, создатель теории «закрепощения и раскрепощения сословий»), профессор права Московского университета, почетный член Петербургской Академии наук. Б.Н.Чичерин был в то же время и видным общественно-политическим деятелем (в 1882-1883 гг. – Московский городской голова, активный участник земского движения, основатель и теоретик русского либерализма). Б.Н.Чичерин в 1849 году окончил юридический факультет Московского университета. Был учеником Т.Н.Грановского. Его магистерская диссертация была посвящена истории областных учреждений в России в XVII веке (защищена в 1856 г.). Изучение истории права в России и сравнение ее с историей права и развитием парламентаризма в Европе сформировали в ученом политические взгляды, которые можно обозначить как праволиберальные и умеренно реформаторские. Он отдавал должное жизнеспособности самодержавного строя в России, но в, то, же время был сторонником проникновения европейских общественных и политических свобод в русскую действительность. 

В 1866 году Б.Н.Чичерин публикует книгу «О народном представительстве», которая была защищена им в качестве докторской диссертации. Это исследование серьезно обогатило политическую и историческую науку, сразу же став классической работой по истории представительных учреждений в Европе и России. В своей диссертации Б.Н.Чичерин рассматривает следующие проблемы: сущность и свойства народного представительства, виды народного представительства (в республиках, в монархиях, совещательные и сословные собрания, конституционная монархия, представительство в сложных государствах), историческое развитие представительных учреждений в Европе (на примерах Англии, Франции, Германии и России), условия народного представительства. Именно две последние проблемы придавали особую актуальность книге, поскольку в ходе их решения историк сравнивал условия развития европейских государств и России (выявлял черты сходства и различия) и анализировал причины, при которых народное представительство становится реальной силой в государстве.

Главное место в научной деятельности Б.Н.Чичерина занимала проблема государства. По его мнению, государство не просто представитель всех социальных слоев, но и самостоятельный организм, поскольку иначе оно не могло бы выражать общенациональных интересов. Но государство не однородно. Граждане являются его членами, а не подданными. Тщательно изучив историю представительских учреждений на Западе, ученый сопоставлял их с русскими земскими соборами, которые, по его мнению, больше всего походили на французские Генеральные штаты. Но в условиях самодержавия земские соборы имели гораздо меньшее значение, чем сходные учреждения на Западе. Подход, предложенный в работах Б.Н.Чичерина, положил начало новому направлению в русской историографии, основанному на сравнении западных и российской государственных систем.

О НАРОДНОМ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВЕ

Впервые книга была опубликована в 1866 г. в Москве и представлена автором в качестве докторской диссертации. Второе прижизненное издание вышло в Москве, в 1899 г.  

Предисловие

Вопрос о представительном устройстве, об его условиях и последствиях составляет один из самых живых интересов современной жизни. С конца прошедшего столетия, с тех пор как Французская революция дала новый толчок либеральным идеям, народы Западной Европы неудержимо стремятся к представительным учреждениям. Борьба между требованиями свободы и правительствами, которые стараются их воздерживать, наполняет весь XIX век и продолжается доселе. Весы склоняются то на ту, то на другую сторону: то свобода бурным потоком пробивает себе путь сквозь все преграды, то опять торжествует реакция, и народы, далее всех ушедшие в своих требованиях, ревностно восстанавливают упавшее начало власти. Если в настоящее время вся Западная Европа усвоила себе начала конституционной монархии, то, за исключением Англии, нет почти страны, в которой представительный порядок успел утвердиться на прочных основах.

Такая же шаткость господствует и в теории. Существенные черты представительного устройства более или менее признаются всеми; из опыта и науки успела выработаться определенная система. Но в подробностях, и весьма важных, далеко не установилось единомыслие. Самые живые вопросы, вопросы о преобладании того или другого элемента остаются нерешенными. Одни требуют парламентского правления, другие стоят за независимую силу монархической власти. Затихшая после Французской революции борьба между монархическим началом и республиканским воззрением возгорелась снова. Вечный спор между аристократиею и демократиею продолжается и теперь. Но, в особенности, не выяснены условия представительного порядка. В этом отношении конституционная теория представляет самый существенный пробел.

Что требуется для водворения и поддержания представительных учреждений? Где и когда они приложимы? На чем основана их сила? Вот вопросы, которые в настоящее время сделались менее ясны, нежели когда-либо. Была пора, когда думали, что сила разума сама собою способна установить в обществе свободу, что народам стоит пожелать, чтобы стяжать все благодеяния представительного по рядка. Суровые уроки истории разрушили эти мечты. Неоднократный опыт, еще недавно повторенный, показал, как недолговечны идеальные построения. Теперь политические мыслители от теории обратились к жизни; они стараются исследовать общественные силы и в них найти основы для политического здания. Но разработка этих вопросов едва начинается; положительных результатов пока еще нет. Одни видят краеугольный камень политической свободы в личных правах, другие в местном самоуправлении, те и другие одинаково неосновательно. Из современных публицистов, которые занимались этим вопросом, выше всех, бесспорно, стоит Гнейст. Он хотел сделать для конституционной монархии то, что Токвиль сделал для демократии. Тот отправился изучать демократические учреждения в типической для них стране, в Северной Америке, и представил полную и верную картину внутреннего быта Соединенных Штатов. Гнейст взял классическую страну конституционной монархии, Англию, и в мельчайших подробностях изобразил ее управление. Но, к сожалению, он смотрел на свой предмет далеко не беспристрастно. Он хотел из английской жизни извлечь уроки для своих соотечественников, а посторонние цели обыкновенно мешают правильному взгляду на вещи. В самой Англии он устремил все свое внимание на одну только сторону, упущенную прежними исследователями, на местное управление; он выдвинул его на первый план и поставил его в основание всей английской конституции, что, в сущности, не более, как произвольное предположение. Изучая предмет, Гнейст ненамеренно преувеличивал себе его значение и вносил в него свои собственные взгляды. Даже местное самоуправление он исследовал с одностороннею мыслью, которая не оправдывается им самим выставленными фактами. Он явился решительным приверженцем одной только формы английского областного устройства, той, которая вытекала из господства аристократии и которая в новейшее время, с усилением средних классов, уступает место иным началам. В водворении выборного права в областях Гнейст видит упадок английской конституции. С этими выводами согласиться невозможно. Сочинение, замечательное по своей учености, остается бесплодным по своим результатам. Во всяком случае, исследование учреждений и быта одного государства недостаточно для всестороннего понимания предмета. Только сравнительное изучение истории представительного порядка у различных народов может привести к точным заключениям. А к этому доселе никто не приступал. Таким образом, вопрос об условиях представительного порядка едва затронут. Для исследования открывается здесь самое обширное поле.

Русский писатель в некоторых отношениях находится в счастливом положении касательно всех этих вопросов. У нас они до сих пор не имели практического значения, а потому мы можем относиться к ним вполне беспристрастно. У нас нет и тех односторонних взглядов, которые вырабатываются историческою жизнью народа. Наконец, мы не причастны тем глубоким предубеждениям, которые разделяют немцев, французов и англичан. В качестве посторонних зрителей мы можем спокойно сравнивать историю всех представительных государств и делать из нее выводы, не искаженные народным самолюбием или односторонними практическими целями. К этим данным мы можем присоединить собственный свой исторический опыт, который дает нам, по крайней мере, отрицательные результаты. Русскому человеку невозможно становиться на точку зрения западных либералов, которые дают свободе абсолютное значение и выставляют ее непременным условием всякого гражданского развития. Признать это значило бы отречься от всего своего прошлого, отвергнуть очевидный и всеобъемлющий факт нашей истории, которая доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами на пути гражданственности и просвещения. Мы более, нежели кто-нибудь, должны быть убеждены, что образ правления, установленный в государстве, зависит от свойств и требований народной жизни и что безусловного правила здесь быть не может. Но самая эта точка зрения должна привести нас к более точному и многостороннему исследованию условий различных образов правления. В этом отношении наше прошлое не должно суживать наши взгляды. Русская история не мешает нам любить свободу, к которой, как к высшему идеалу, стремится всякая благородная душа. Особенно в настоящее время это начало нам менее чуждо, нежели когда-либо. Во имя свободы разрушаются вековые связи; великие преобразования вносят в весь наш гражданский быт, в суды, в местное управление, наконец, в самую печать. Как некогда державною рукою Петра насаждалось у нас европейское просвещение, так ныне либеральные идеи, выработанные европейскою жизнью, водворяются в нашем отечестве. Мы усваиваем их себе, приноравливая их к собственным нашим потребностям в тех размерах, какие допускаются нашею историею и жизнью. Добытое трудом и борьбою достается нам без потрясений и переворотов.

При этом новом сближении с Европою вопрос о развитии либеральных учреждений получает для нас больший интерес, нежели прежде. Мы сравниваем свой собственный быт с чужим, чтоб уяснить себе особенности того и другого. Когда свобода становится основным элементом гражданского порядка, внимание общества естественно устремляется на изучение тех форм, которые может принимать это начало, и тех последствий, которые из него вытекают. Что такое свобода? Где ее границы? Чем определяется большее или меньшее ее развитие? Таковы вопросы, которые сами собою рождаются в умах. Почин преобразований принадлежит верховной власти, но народу принадлежит самосознание. Оно составляет первое условие всякого разумного развития; без него остаются бесплодными самые полезные нововведения. К нему стремится и Россия после того великого и благотворного переворота, которому она подверглась. Везде, и на верху, и внизу, и в столицах, и в отдаленных углах государства, раздаются политические толки, более оживленные, нежели прежде; общественные дела занимают всех; газеты получают громадное значение; вырабатываются направления – и крайние, и умеренные, и реакционные; сословия начинают заявлять о своих желаниях и стремлениях. В этом детском лепете свободы слышится незрелость нашего общества; но это первый шаг к самосознанию. Внезапно водворившаяся свобода мысли и слова при полном изменении всего быта должна породить и шаткость понятий, и неумеренные требования и легкомысленные увлечения. Все это перерабатывается естественным ходом жизни, которая учит безрассудных и смиряет нетерпеливых. Но чтобы выйти из умственного хаоса, в который в настоящее время погружено наше общество, нужно прежде всего выяснение понятий. Без этой теоретической работы практика остается бесплодною, ибо люди в своей деятельности руководятся мыслью, которая одна в состоянии воздерживать крайности и указывать цели и средства. Где нет гармонии в умах, не будет ее и в жизни. Без серьезного труда тщетны и все меры, клонящиеся к утверждению власти. Общество, почуявшее свободу и начинающее рассуждать, должно быть ведено не только силою, но убеждением. Призванное к самодеятельности, оно должно в себе самом носить разумное сознание закона, а для этого необходимо, чтобы оно ясно понимало и требования, и границы предоставленной ему свободы. 

Содействовать по мере сил этой задаче, способствовать выяснению понятий о свободе – такова цель настоящей книги. Она имеет в виду исследование форм и условий свободы в высшем ее проявлении, в области политической. Я желал сохранить здесь, по возможности, полное беспристрастие, не поддаваясь заманчивым увлечениям, не принимая готовых формул, а стараясь обсудить вопрос со всех сторон и подвести к общему итогу результаты, добытые европейскою наукою и практикою. Не скрою, что я люблю свободные учреждения; но я не считаю их приложимыми всегда и везде и предпочитаю честное самодержавие несостоятельному представительству. Политическая свобода тогда только благотворна, когда она воздвигается на прочных основах, когда народная жизнь выработала все данные, необходимые для ее существования. Иначе она вносит в общество только разлад. Этим убеждением проникнута вся книга. Думаю, что эта точка зрения скорее всего может оградить исследователя от односторонних взглядов и привести его к возможно полному пониманию предмета. Насколько я успел достигнуть своей цели, пусть судит читатель.

В заключение не могу не выразить того чувства радости, с которым я издаю эту книгу. Я невольно вспоминаю, что десять лет тому назад я издавал диссертацию об областных учреждениях России в XVII веке, сочинение чисто ученого содержания, в котором не было ни единого политического намека; а между тем, в течение двух лет факультетская цензура затруднялась ее пропускать, таково было тогдашнее настроение. Уже в [18]56-м году, когда русской литературе предоставлено было более свободы, я мог ее напечатать, и то благодаря либеральному цензору, который в то время был прибежищем злополучных писателей. Теперь же, не более десяти лет спустя, я без цензуры, не опасаясь произвола, издаю в свет сочинение, где свободно обсуждаются самые коренные, самые животрепещущие вопросы, о которых прежде и заикнуться не было возможности. Этим можно измерить тот громадный шаг, который сделала Россия в это короткое время. Только сравнение с недавно прошедшим дает нам понятие о том, чем мы пользуемся в настоящем. Теперь только в России может возникнуть политическая литература, без которой общественное развитие остается ничтожным. Теперь только русская мысль может испробовать свои силы. Но с радостью о настоящем и с надеждою на будущее невольно соединяется чувство признательности к Виновнику этих перемен. Пускаясь в новую дорогу, наша юная мысль не может не обратиться к престолу, чтобы принесть дань благодарности государю, оказавшему ей доверие и открывшему ей свободное поприще.

Книга I
Существо и свойства народного представительства

Глава 1
Представительство и полномочие

Когда древние народы установляли у себя политическую свободу, они призывали каждого гражданина к непосредственному участию в государственных делах. Народ собирался на площади, происходили прения в присутствии всех, отбирались голоса и постановлялось общее решение. Новые народы редко прибегали к этому способу совещания. Оно встречается в первоначальных собраниях германских дружин, в средневековых городах, а в позднейшее время в тех небольших государствах, которые сохранили прежний, более или менее патриархальный характер, например, некоторые швейцарские кантоны. Мирская сходка существует и для чисто общинного управления. Но вообще новые народы отказались от решения государственных дел совокупным совещанием граждан. Право голоса в народном собрании заменилось выборным началом; вместо веча является представительство.

Эта перемена обозначает огромный шаг в развитии общественной жизни. Политическая свобода получает здесь форму, гораздо более соответствующую требованиям государства. С помощью представительства народа она может распространяться на обширные области, на многочисленные народы, не ограничиваясь тесным пространством, составляющим необходимое условие вечевого быта. Гражданам не нужно быть постоянно в сборе для общих совещаний, что предполагает близкое соседство; съезжаются выборные из далеких концов земли. С другой стороны, политическая свобода проникает в глубь народной жизни; представительное начало дает возможность распространять политические права на гораздо большее число людей, которых интересы тем самым получают высшее обеспечение. Участие в решении дел требует значительной способности и близкого знакомства с государственными вопросами; оно отвлекает граждан от частных занятий, заставляя их посвящать себя общественной деятельности. Потому древние народы ограничивали право гражданства небольшим числом лиц, которые почти всецело отдавали себя государству, возлагая промышленный труд на рабов и иностранцев. Руссо, защитник непосредственного права голоса каждого гражданина в общественных делах, приходит к заключению, что такое правление нелегко установить без рабства. Представительное начало устраняет эти затруднения. Огромному большинству граждан не нужно отрываться беспрестанно от своих занятий. Они ограничиваются участием в выборах, возлагая постоянную заботу об общественных делах на те немногие лица, которые, по своему положению и состоянию, имеют возможность посвящать себя политической деятельности. Этим способом промышленный труд может сочетаться с политическим правом. Этим возвышается и уровень способности в членах собрания. Выбор представителей не требует тех высших взглядов, того основательного знания политических вопросов, которые необходимы для обсуждения и решения дел. Последнее предоставляется людям, которые успели приобрести доверие многих, которые своими способностями вышли из ряда и стали на виду. Потому Аристотель считал выбор началом аристократическим. Нет сомнения, что этим способом выдвигаются из массы если не всегда лучшие силы земли, то, по крайней мере, люди, стоящие выше общего уровня.

Таким образом, в новых обществах масса граждан, пользующихся политическою свободою, имеющих право голоса, ограничивается выбором представителей, которым поручается ведение дел, охранение прав и интересов избирателей. Однако представительство не есть простое поручение, как частная доверенность или полномочие. Государственное начало придает ему совершенно иной характер.

Когда частный человек поручает свои дела другому, он имеет в виду исполнение своей личной воли, которую он для собственной выгоды или удобства передает поверенному, заступающему его место. Последний является здесь орудием или средством в руках другого. Он обязан действовать исключительно в интересах доверителя, по его предписаниям, в установленных им пределах. Если он уклоняется от цели, если он поступает несогласно с волею доверителя, последний может всегда потребовать от него отчета, уничтожить полномочие и даже притянуть его к ответственности.

Все это немыслимо в народном представительстве. На поверенного возлагается не исполнение частной воли доверителя, а обсуждение и решение общих дел. Он имеет в виду не выгоды избирателей, а пользу государства. Призванный к участию в политических делах, он приобретает известную долю власти и тем самым становится выше своих избирателей, которые, в качестве подданных, обязаны подчиняться его решениям. Потому представитель действует совершенно независимо от избирателей. Иногда он даже обязан поступать несогласно с их волею и с их интересами, ибо их частные желания и выгоды могут противоречить общему благу. Если представитель брал на себя нравственное обязательство действовать в известном направлении, то обстоятельства могут изменить его убеждения. При общем суждении дел являются новые точки зрения; почти всегда необходимы взаимные уступки и сделки; совершающиеся события изменяют общественные потребности. Как бы ни поступал при этом представитель, какого бы он ни держался направления, он не подлежит отчетности и ответственности. В государстве и то, и другое может иметь место только перед высшей властью, а представитель сам является властью относительно избирателей.

Таким образом, воля граждан всецело переносится на представителя; за ними не остается ничего, кроме голого прав выбора. Мало того: выборный человек является представителем не только своих избирателей, но и тех, которые его не выбирали, массы людей, лишенных выборного права, меньшинства, подавшего против него голос. В законодательных палатах депутаты считаются представителями даже и не округов, их избравших, а целой страны, целого народа. Член нижней палаты в Англии представляет не графство и не город, а весь английский народ. Представительное начало в своей полноте является как бы юридическим вымыслом, но этот вымысел, вытекающий из самого существа дела, из государственного начала, из отношения власти к гражданам, из господства общего блага над частными целями.

Однако этим не исчерпывается существо представительства. Если одною стороною, независимостью представителя от избирателей, приобщением его к власти, оно совпадает с выбором в общественные должности, то оно имеет и другую сторону, которою существенно отличается от последнего. Представитель не только лицо, служащее государству, но на этой службе он заступает место самих граждан, насколько они призваны к участию в государственных делах. В нем выражается их право; через него проводятся их мнения. Считаясь представителем всего народа, действуя во имя общих государственных целей, он вместе с тем является органом большинства, его избравшего. При выборе лица избиратели руководствуются не столько его способностями, сколько соответствием его образа мыслей и направления с их мнениями и интересами, и, хотя юридически он становится независимым, общение мыслей должно сохраняться постоянно; остается зависимость нравственная. Если же связь исчезла, если представитель или сами избиратели отклонились от прежних убеждений, новые выборы дают гражданам возможность восстановить согласие, заменив прежнего представителя другим. Кратковременные выборы имеют в виду постоянное возобновление этой нравственной связи представителя с избирателями, тогда как цель долгих сроков состоит в большем ограждении общих государственных интересов посредством большей независимости представителей от случайных перемен и колебаний общественного мнения.

Эта тесная духовная связь представителя с избирателями необходима для того, чтобы представительное собрание являлось верным выражением земли. Различные направления общественного мнения, разнообразные интересы народа должны проявляться в нем приблизительно в том же отношении, в каком они существуют в обществе. Эта цель достигается распределением избирательного права по округам. Хотя выборный считается представителем всей земли, но, будучи послан в собрание от известной местности, он выражает собою господствующее в ней направление; совокупность, же всех направлений образует общественное мнение, которого высшим выражением и средоточием является представительное собрание. Главная задача избирательных законов состоит в том, чтобы это отношение было правильное, чтобы в представительном собрании высказывался настоящий голос страны, а не мнение меньшинства, получившее искусственный перевес. Представительное начало есть господство общественного мнения посредством всецелого перенесения воли граждан на выборные лица.

Однако это отношение представительства к обществу не следует понимать в том смысле, что мнение каждого гражданина, пользующегося избирательным правом, должно найти своего представителя, как требуют некоторые радикальные писатели. Джон Стюарт Милль в сочинении «О представительном правлении» рекомендует проект, заменяющий избирательные округи совершенно новою системою выборов: кандидат, получивший известное число голосов, хотя бы рассеянных по всему государству, должен считаться выбранным, так что не одно только большинство, но всякое сколько-нибудь значительное меньшинство получает доступ в собрание, и каждое лицо, каждое мнение имеет в нем своего представителя.

Такого устройства нельзя признать согласным с истинными началами народного представительства. Требование, чтобы каждый гражданин был представлен в парламенте именно тем лицом, в пользу которого он подавал голос, составляет преувеличение личного начала. Это скорее ведет к полномочию, нежели к представительству. Личное право гражданина ограничивается участием в выборах, а не распространяется на успех. Выборное же лицо является представителем не только тех, которые подали голос в его пользу, но всего народа, во имя существенных его интересов. Представительное устройство имеет целью возвести общественное мнение на высшую ступень, откинув от него все личное, случайное и оставив одно существенное. Парламент не выражает в себе бесчисленных оттенков политической мысли, рассеянных в народе; он должен быть не пестрым сбором разноречащих мнений, каким является общество, а центром, где сходятся главные политические направления, успевшие приобрести силу в народе, а потому имеющие значение и для государства. Иначе нет возможности составить прочное большинство и управлять общественными делами. Частное мнение может быть весьма почтенно и основательно, но прежде, нежели оно появится в парламенте, оно должно приобрести влияние в стране. Право меньшинства состоит единственно в свободном распространении своих убеждений. В представительное собрание, где решаются государственные дела, оно вступает только тогда, когда успеет приобрести большинство, хотя в каком-либо избирательном округе. 

Этим оно доказывает свою силу. Если оно не в состоянии нигде приобрести известного влияния, то оно остается пока не более, как случайностью. Распределение политического права по местным округам особенно способствует такой поверке общественной силы мнения. Местность представляет сочетание разнородных интересов и элементов; это государство в малом виде. Набрать несколько тысяч единомышленников не трудно; нет самой нелепой секты, которая бы не имела многочисленных последователей. Политическая сила мнения доказывается влиянием его на других, сторонних людей, на различные классы общества, и пробным камнем служит здесь его местное значение. Здравый смысл законодателей всегда держался этих начал, которые и проще, и вернее, нежели искусственные изобретения теории.

Таким образом, в самом существе представительства лежит двойственный характер, который необходимо иметь в виду при обсуждении всех вопросов, до него касающихся. Оно является вместе и выражением свободы, и органом власти. Свобода возводится здесь на степень государственной власти. Поэтому мы должны рассмотреть взаимное отношение этих двух существенных элементов политической жизни.

Глава 2
Политическая свобода и ее развитие

Двойственность начал, лежащая в народном представительстве, является и в самом его источнике – в политической свободе. Последняя призывает граждан к участию в государственных делах. В представительном устройстве это участие выражается, главным образом, в выборном праве. Что же такое выборное право, на котором основано представительство? В чем состоит его существо? Насчет этого вопроса мнения публицистов расходятся.

Демократическая школа обыкновенно рассматривает выборное начало как право каждого свободного лица на участие в общих делах. Производя общество из личной воли человека, она видит в последней основание всякой власти, а потому утверждает, что участие в выборах не может быть отнято у гражданина без нарушения справедливости. Напротив, писатели, которые держатся более охранительного направления, видят в выборном начале не столько право, сколько обязанность, возлагаемую на граждан во имя общественной пользы. Права отдельного лица, говорят они, ограничиваются свободою и не простираются на господство над другими. Поэтому всякая общественная власть непременно имеет характер должности. Выборное право дает человеку власть над другими; следовательно, и здесь мы можем видеть только обязанность, исполняемую гражданином для общественной пользы. Этого мнения держатся даже некоторые радикальные писатели, например Милль, который впадает, однако, в странное противоречие с собою, утверждая в другом месте, что несправедливо отнимать, у кого бы то ни было обыкновенное право подавать свой голос в общих делах, касающихся до него одинаково с другими. От Милля ускользнуло и необходимое последствие этого воззрения на выборное право как на должность, именно, что оно может принадлежать только способным лицам. Основанием его становится не свобода, а способность, что имеет существенное влияние на самое устройство выборов.

Это различие воззрений проистекает из того, что выборное право имеет две стороны. Как самое представительство, оно является вместе с тем и выражением свободы, и органом власти. Но начало свободы здесь преобладает; в этом отношении демократическая школа вернее смотрит на дело. Выборное право, прежде всего, есть право; оно дается гражданину не как должностному лицу, а как члену общества, дабы он мог проводить свои мнения, защищать свои интересы. Но источник всякого права есть свобода. Право есть именно определенная законом свобода или возможность действовать. Поэтому выборное право однозначительно с политическою свободою или со свободою граждан как членов государства. 

Каким же образом свобода, начало чисто личное, может дать человеку господство над другими? Как может она простираться до участия в общественной власти?

Это происходит оттого, что свободные лица суть вместе члены общего союза, а потому необходимо имеют влияние друг на друга. Как скоро люди вступают в известные взаимные отношения, так свобода одних должна воздействовать на свободу других. Отсюда прежде всего необходимость взаимных ограничений. Каждый член общества должен знать, что он может делать и чего не может. Свобода должна быть определена и ограждена законом, то есть должна сделаться правом. В диком состоянии человек может пользоваться неограниченною вольностью, не нуждаясь в юридических определениях; в образованном обществе сохранение свободы возможно только при развитии права. Где юридические понятия шатки или скудны, там исчезает и свобода. Но, становясь правом, свобода получает уже общий характер. Она определяется и охраняется общественною властью, от которой исходит закон и которой отдельное лицо должно подчиняться, ибо никто не может быть судьею собственного права. С другой стороны, всякое право должно быть ограждено от произвола. Каждый свободный член общества должен иметь возможность защищать свои права. При подчинении личной свободы общественной власти это требование может быть удовлетворено единственно участием гражданина в самой власти, определяющей и охраняющей права. Пока власть независима от граждан, права их не обеспечены от ее произвола; в отношении к ней лицо является бесправным. Общественный характер, приобретаемый свободою в человеческих обществах, ведет, следовательно, к тому, что личное право должно искать себе гарантии в праве политическом, посредством которого каждый, участвуя в общих решениях, приобретает такое же влияние на других, как и те на него. При взаимности прав и обязанностей политическая свобода является последствием личной, как высшее обеспечение последней. На этом основании гражданам предоставляется большее или меньшее участие в суде, в управлении, наконец, в законодательстве. Этого мало: политическая свобода вытекает из свободы личной, не только в виде гарантии права, но и вследствие того, что граждане, как члены союза, участвуют в общих всем делах. Государство есть соединение свободных людей и его интересы суть вместе интересы граждан, не как частных лиц, а как членов целого. Деятельность лица вращается здесь уже не в частной, а в общественной сфере; в его свободе и правах выражается уже не одно личное начало, а отношение к союзу. Политическая свобода состоит в том, что гражданин как член государства участвует в общих делах, а это дает ему участие и в управляющей делами власти. Он получает влияние на других вследствие того, что он участник дела, которое касается и его самого.

Таким образом, политическая свобода является высшим развитием свободы личной. Свобода есть источник политического права, как и всякого другого. Однако, с другой стороны, нет сомнения, что, получая такое развитие, становясь на эту степень, она приобретает совершенно иной характер, нежели в частной жизни. Из личной она превращается в общественную, решает судьбу всех, становится органом целого. Поэтому здесь к началу права присоединяется начало обязанности. Гражданин, имеющий долю власти, должен действовать не для личных выгод, а во имя общего блага; он должен носить в себе сознание не только своих частных целей, но и общих начал, господствующих в общественной жизни. А для этого требуется высшая способность. Невозможно дать участие в управлении человеку, не понимающему государственных интересов. Это значило бы принести высшие начала, общее благо в жертву личной свободе, тогда как вся общественная жизнь держится подчинением личного начала общественному. Поэтому неспособные должны быть устранены от участия в политических правах. Это признается во всех государствах в мире, даже самых демократических, где свобода лежит в основании всего государственного устройства. Везде женщины и дети, как неспособные, лишены политических прав, хотя они, как свободные лица, пользуются правами гражданскими. Если некоторые демократы, даже весьма серьезные, как Милль, требуют права голоса и для женщин, то это странное непонимание различного назначения полов остается одиноким заблуждением. Здравый смысл человеческого рода до сих пор не допускал приложения этой идеи к законодательству. Впрочем, и эти писатели требуют для женщин политических прав не во имя свободы, а во имя способности, считая женщину столь же способною в государственной жизни, как и мужчину.

Итак, если свобода служит источником политического права, то способность составляет необходимое его условие. Начало способности прилагается, впрочем, не к отдельным лицам, которые исчезают в массе и для государственного управления не имеют значения, а к тем общественным классам, которые призываются к участию в общих делах. Поэтому обыкновенным признаком политической способности является имущество, хотя к этому могут присоединяться и другие, например, доказательство известного образования. В отношении к отдельным лицам имущественное мерило может нередко быть ошибочным: бедный бывает способнее богатого. Но в приложении к целым классам это признак весьма существенный.

В этом легко убедиться, взглянувши на те качества, из которых слагается политическая способность.

Эти качества разнообразного свойства: умственные, нравственные и материальные. К первым принадлежит сознание государственных потребностей, для чего необходимы образование и знакомство с общественными делами. Там, где вместо сознания господствует слепое чувство, политическая свобода действует, как неразумная сила, к явному ущербу государственным интересам, которые требуют ясного понимания целей и средств. Управление всегда должно находиться в руках разумной части народа. Но к сознанию должно присоединяться нравственное свойство: постоянная готовность всеми силами поддерживать общее дело. Политическая свобода требует от граждан неусыпной деятельности, энергии в преследовании общих целей; иначе она покоится на шатком основании. А это предполагает в них как живость политических интересов, так и привязанность к порядку, то есть к существенным основам государственной жизни, к потребностям власти, к законности, к пользам отечества, к семейству, к собственности, одним словом, к тем началам, на которых строится данное общество, и которых нарушение ведет к нравственной и физической смуте. Наконец, в дополнение ко всему этому, для политической деятельности требуется большая или меньшая самостоятельность положения, которая дает человеку возможность не быть орудием в чужих руках, а иметь собственный голос.

Все эти качества, как сказано, не должны быть непременною принадлежностью всякого лица, пользующегося политическим правом. Доказать их в каждом отдельном случае и невозможно, и бесполезно. Нужно только, чтобы ими отличались те классы, которым вручается доля власти. Но в массе более всего содействует их развитию собственность. Она дает человеку и возможность образования, и досуг для занятия политическими вопросами, и высший интерес в общественном управлении, и привязанность к порядку, и, наконец, самостоятельность положения. Только отвлеченный радикализм может отвергать эту очевидную истину. Само по себе имущество не дает политической способности, но оно доставляет все условия, необходимые для ее приобретения. Имуществом отделяются классы, посвящающие себя умственному труду, от тех, которые преданы физической работе, а это различие занятий, очевидно, развивает в тех и других различную политическую способность. Конечно, можно представить себе порядок вещей, в котором образование равномерно распространяется всюду, где политические интересы и привязанность к порядку проникают в самые глубокие слои общества, а легкость получения работы и высокая ее ценность дают даже поденщику некоторую независимость положения. При таких условиях нет причины отказать рабочим классам в политических правах. Но и здесь относительно всех требуемых качеств владеющие классы имеют несомненное преимущество перед рабочими. Поэтому собственность в общем итоге служит лучшим мерилом политической способности. В этом отношении она стоит гораздо выше, нежели доказательство известного образования. Прохождение через школу не дает ни самостоятельного положения, ни практического взгляда на вещи, ни привязанности к порядку. Напротив, образование без собственности слишком часто делает человека зависимым от тех, которые способствуют его возвышению, или возбуждает в нем недовольство существующим общественным устройством, в котором нелегко проложить себе дорогу. Образование возвышает требования от жизни при недостатке средств к их осуществлению; поэтому здесь самая благоприятная почва для радикальных идей. Человек, получивший образование, должен прежде всего доказать свою способность устройством собственной своей судьбы, приобретением достатка, обеспечивающего независимое его положение в мире. Таков удел человечества вообще, для которого приобретение материальных благ служит условием для достижения духовных. Поэтому в устранении бедности от политических прав нет ничего возмутительного для нравственного чувства. Работа и внимание бедного устремлены на физический мир; покоряя природу человеку, он получает возможность возвыситься и к политической деятельности, требующей материального обеспечения, досуга и высшего умственного развития.

Однако политическая способность одних общественных вершин или одного класса, одного сословия недостаточна для свободных учреждений. Последние зиждутся на совокупной деятельности разнообразных элементов, входящих в состав государства. Народное представительство должно служить выражением целого общества, а не какой-либо части, ибо здесь дело идет об общей для всех свободе, об общественной власти, о решении судьбы всех. Если низшие классы, Б.Н. Чичерин 288 по недостатку способности и развития, исключаются из политических прав, то высшие должны представлять собою все разнообразие существенных интересов и элементов народной жизни. Поэтому для водворения политической свободы необходимо, чтобы способность к ней, глубоко проникла в общество, чтобы она была распространена в различных общественных слоях, призываемых к совокупному участию в общем деле. В них должна быть развита не только политическая мысль, но и привычка к согласной деятельности, ибо иначе не установится единство направления, невозможно правильное решение общих вопросов. Там, где различные классы имеют противоположные интересы, возбуждающие в них взаимную вражду, свобода становится знаменем раздора. Можно сказать, что политическая способность граждан состоит, главным образом, в умении соглашать разнообразные стремления свободы с высшими требованиями государства. Но для этого необходимо, чтобы она сделалась достоянием целых классов, связывая различные элементы народа сознанием общих государственных нужд.

При таких требованиях политическая свобода может, очевидно, иметь большее или меньшее развитие. Для разных отраслей государственной деятельности нужна неодинаковая способность в гражданах, призываемых к участию в делах. Степень способности, достаточная для низших сфер, может быть совершенно недостаточна для высших; ибо легче понимать ближайшие интересы, нежели более общие и отдаленные, легче действовать в окружающей среде, нежели на более широком поприще. Вследствие этого политическое право граждан может ограничиваться участием в суде, в местном управлении или же простираться до участия в верховной государственной власти. Точно так же и представительное начало, вытекающее из политического права, может существовать в центре и в областях, для общих государственных дел и для интересов местных и сословных – одним словом, везде, где личный голос гражданина всецело заменяется голосом выборного человека. Везде оно служит выражением права граждан участвовать в решении общих дел, а потому вручает им долю общественной власти; но в разных сферах это право имеет различное значение. Главные виды суть представительство областное и центральное.

Местные собрания, например, настоящие наши земские учреждения, основаны также на представительном начале. Закон призывает их к участию в управлении местными делами. Они не только дают советы, но делают постановления, обязательные для граждан. Следовательно, они пользуются известною долею власти, ограничивая права областных начальников, назначаемых правительством. Последние, действуя во имя общих интересов, связывают областное управление с государственным, в которое области входят как части. Местные же собрания являются представителями местных нужд. Власть разделяется и распределяется между теми и другими, так что они вместе образуют общую систему областного управления.

Все это относится, однако, к сфере чисто административной; политического в тесном смысле слова, то есть касающегося до интересов государства как единого целого, здесь ничего нет. Собрания призываются к обсуждению местных интересов, а не общих государственных. Над областным управлением возвышается верховная власть, которая контролирует его действия, является над ним высшим судьею, дает и отнимает права. Иногда, в виде исключения, и местные собрания получают отчасти политический характер. Не говоря об учреждениях, сохраняющихся в некоторых странах как остаток средневекового порядка и прежнего государственного раздробления, подобные примеры встречаются и в новейших государствах. Так, например, в Пруссии в 1823 году установлены были провинциальные собрания с правом обсуждения законов, касающихся области. Но подобное расширение ведомства областных собраний вовсе не соответствует их существу. В Пруссии оно проистекло из желания избегнуть обещанного общего представительства, заменив его дарованием несравненно меньших прав. Вообще же, обсуждение политических, а в том числе и законодательных вопросов, принадлежит центральным учреждениям, каково бы ни было их устройство. Местное представительство по своему характеру должно ограничиваться чисто местными интересами, относительно которых ему предоставляется доля власти. Если под именем политического права, в противоположность личной свободе, разуметь вообще всякое участие граждан в общественной власти, то и местное представительство будет выражением политического права; но право это вращается в чисто административной области.

Гораздо высшее значение имеют общие представительные собрания. Они призываются к обсуждению и решению государственных дел. В них выражается политическое право в тесном смысле, то есть участие граждан в общей или верховной власти государства. И здесь, впрочем, политическое право может иметь больший или меньший объем. Могут существовать собрания выборных с чисто совещательным характером. Они обсуждают дела, предлагаемые им правительством, но решение зависит не от них. Они подают только мнения, которые могут быть приняты или отвергнуты верховною властью. Голос меньшинства имеет здесь одинокую силу с голосом большинства. Оба служат только способом осветить вопрос со всех сторон и указать на воззрение, наиболее распространенное в обществе. Это один из многих элементов, которыми верховная власть руководствуется в своем суждении. Решение же предоставляется ей исключительно, всецело; собрание может выразить известную мысль, но не имеет ни воли, ни права.

История не представляет примеров подобных собраний как постоянных учреждений. Встречаются только совещательные собрания, созываемые изредка, в случае надобности, по воле верховной власти. Так как они не составляют постоянного, необходимого органа в системе государственных учреждений, то им не предоставляется никаких прав; они только отвечают на вопросы, предлагаемые правительством. В таком виде совещательные собрания вовсе даже не имеют представительного характера. На выборных не переносится никакое право; они не представляют воли граждан. Это не более, как эксперты, знающие люди, которые выбираются для целей правительства, и точно также, с одинаковою пользою, могут быть назначаемы последним. Выборное начало здесь, в сущности, лишнее. Но как скоро собрание выборных становится постоянным государственным учреждением, непременным органом при обсуждении и решении дел, так подобное бесправие немыслимо. Здесь необходимо определить законом ведомство собрания, очертить круг его действий, обозначить его права. Оно становится на вершине государства, и притом не как орудие правительства, а как выражение воли народной, которой оно является представителем. Выборное собрание по самому своему характеру должно быть независимо от правительства, и если ему предоставляются известные права, то оно тем самым является причастником верховной власти. Дела, входящие в его ведомство, не могут быть решены без его согласия, следовательно, воля его является уже не подчиненною, а верховною.

Отсюда ясно, какое огромное расстояние лежит между местным представительством и народным. По-видимому, они находятся друг с другом в тесной связи. Общее собрание является как бы венцом местного представительства, средоточием, куда стекаются рассеянные по разным центрам мысли и желания народа. Даже устройство, состав и ведомство собраний в обоих случаях могут быть одинаковы или весьма сходны. Местное представительство занимает в кругу областного управления то самое положение, которое центральное имеет в высшей сфере. Поэтому общее собрание представляется естественным завершением здания, основанного на местном представительстве. Между тем, за этим сходством скрывается глубокое различие: оно состоит не в одном размере интересов, а в самом качестве представительства, которое, расширяясь и возвышаясь, приобретает совершенно иной характер и значение. Одно вращается в сфере административной, другое в области политической; одно дает гражданам подчиненное право участия в управлении низшими интересами общества, другое делает их причастниками верховной воли государства, одно оставляет неприкосновенными единство и независимость верховной власти, другое разделяет ее между различными органами, если не вручает ее всецело представительному собранию. Введение местного представительства, при всем его значении, совершается без перемены существенных основ государства; учреждение общего представительного собрания изменяет самый корень, самое основание политической жизни народа – верховную власть. Подобная перемена составляет, можно сказать, самый важный, самый знаменательный шаг в истории государства. Образ правления вытекает из всего развития народной жизни; он определяется характером народа, его составом, положением, степенью образования. Верховная власть является руководителем народа, высшим судьею его требований и его интересов, органом всемирного его призвания. Поэтому изменить образ правления совсем не то, что дать местным жителям право провести дорогу или построить богоугодное заведение. Первое не есть довершение второго; оно вытекает из гораздо высших требований и соображений. Здесь нужны иные условия, иная способность.

Глава 3
Учение о полновластии народа

В предыдущей главе мы старались доказать, что народное представительство составляет высшее развитие свободы и что непременное его условие есть способность. Но нередко участие народа в верховной власти выставляется безусловным требованием права, и это мнение поддерживается доводами, которые с первого взгляда могут показаться весьма убедительными. Государственные дела касаются всех; это совокупные дела всех граждан как членов государства. «Общий интерес Англии есть частный интерес каждого англичанина», – говорит английское изречение. Ничто, по-видимому, не может быть справедливее, как участие в управлении общими делами тех лиц, до кого они касаются. Самоуправление народа представляется требованием естественного закона, а так как для заведования государственными делами установляется верховная власть, то последняя, очевидно, должна принадлежать народу. Самоуправление тождественно с полновластием народа. Принявши это начало, мы немедленно приходим к заключению, что граждане всегда могут требовать народного представительства как прирожденного, неотъемлемого своего права. Это прямое последствие посылки.

Учение о полновластии народа весьма распространено. Оно не только признается многими писателями, но составляет сущность всякого образа правления, основанного на воле народной. Это начало принимается, впрочем, в двояком значении. Одни разумеют под ним право народа располагать своею судьбою, установлять у себя тот образ правления, который ему приходится. Другие же понимают под этим словом демократическое правление, в котором верховная власть постоянно принадлежит народу, имеющему неотъемлемое право управлять государственными делами или непосредственно, или через уполномоченных. Эти два различные понятия обозначаются даже разными именами. Первое называют иногда национальным полновластием (souverainete nationale), второе собственно полновластием народа (souverainete du peuple).

Прежде, нежели мы приступим к обсуждению этого вопроса, необходимо заметить, что слово народ или нация принимается в двух различных значениях, которых смешение подает повод к весьма существенным недоразумениям. Под именем народа разумеется иногда совокупность граждан, образующих единое тело, устроенных в государство, следовательно, со включением правительства, которое составляет непременную часть государственного устройства; иногда же народом называется совокупность граждан в противоположность правительству. В первом случае полновластие народа однозначительно с полновластием государства, ибо народ, организованный как единое тело, с правительством во главе, есть именно государство. Для управления этим союзом существует в нем верховная власть, которая принадлежит известному, законом определенному органу: народному собранию, аристократической коллегии, монарху или нескольким органам в совокупности. Все это образы правления, которые встречаются в истории и в жизни; каждый из них имеет свою законную силу и признается народом. Но в этом смысле нельзя говорить о самоуправлении народа, ибо оно будет означать управление государственными делами посредством законом установленных органов верховной власти.

В ином смысле принимает слово «народ» учение о народном или национальном полновластии. Здесь под этим именем разумеется совокупность граждан в противоположность правительству. Последнее ставится в зависимость от первых, которым приписывается верховная власть в государстве. Все различие между обоими видами учения заключается в том, что одно считает постоянною принадлежностью народа только власть учредительную или право установлять в государстве известный образ правления: другое же – всю полноту верховной власти во всех ее отраслях: законодательной, правительственной и судебной.

В политической науке давно высказывалась мысль, что при первоначальном соединении людей в государство народ имеет право установлять тот или другой образ правления, перенося, естественно, принадлежащую ему верховную власть на избранные им лица. Эта теория исчезла вместе с понятиями о состоянии природы и о первоначальном договоре людей. Но в настоящее время утверждают, что всякий народ имеет постоянное право установлять у себя тот образ правления, который соответствует его потребностям. В этом воззрении выражается старание согласовать демократические начала с возможностью и правомерностью различных образов правления, которые иначе, с демократической точки зрения, лишаются всякого юридического основания. Эта теория перешла даже в некоторые законодательства. Так, современная французская конституция, основанная на воле народной, узаконяет и ответственность императора перед народом. Это совершенно последовательно, ибо, кто располагает образом правления, тот имеет и право подвергать правителей ответственности, сменять их и заменять другими. Но спрашивается: каким способом может французский народ выразить свою верховную волю? Где орган учредительной его власти? На это конституция не дает ответа. Власть эта не лежит в законодательном сословии, которое имеет свое определенное ведомство: обсуждение законов, предлагаемых ему правительством. Об ответственности перед ним императора не может быть речи. Оно не имеет даже и права обвинения. Таким образом, если бы народ захотел на деле воспользоваться приписанною ему властью, он мог бы сделать это единственно посредством революции. Но революция не есть право, а нарушение права. Она может иногда быть оправдана обстоятельствами, притеснениями, но никогда не может быть выражением правомерного образа действия. В правильном государственном порядке она немыслима. Право на восстание, провозглашенное конституциею 1793-го года, есть узаконение анархии. Очевидно, следовательно, что современная французская конституция содержит в себе несообразность. Она дает народу право и лишает его возможности осуществить это право; она установляет власть и не учреждает для нее органа. Но власть, не имеющая органа, чистый вымысел. Без юридической организации невозможно никакое обязательное постановление, невозможно и единство воли, необходимое для существования власти. Последняя может принадлежать народу как совокупности лиц, как устроенному телу, а не рассеянным единицам, которые, не имея законного органа, не могут иметь и власти.

Эта несообразность не есть, однако, простой недосмотр или уловка законодателя. Противоречие лежит глубже; оно заключается в несовместности наследственной монархии с правом народа располагать верховною властью. Монарх не президент республики; он по существу своему независим от народа. Первоначально верховная власть может быть вручена ему последним, но затем она приобретается по наследству, по законному праву, а не по воле граждан. То же самое относится ко всякому образу правления, в котором существуют независимые от народа органы. Только там, где вся полнота власти сосредоточивается в народе, ему принадлежит и право установлять тот или другой образ правления; ибо учредительная власть составляет самую существенную часть верховной власти. В этом случае народ может ввести у себя и наследственную монархию. Но как скоро этот акт совершился, как скоро верховная власть перенесена на другое лицо, как скоро установлен для нее новый, самостоятельный орган, так учредительная власть народа прекращается. Воля его перестает быть верховною. Он лишается права изменять по желанию образ правления точно так же, как неограниченный монарх, давши конституцию, лишается права изменять и отменять ее произвольно.

Таким образом, учение о национальном полновластии приводит к несообразностям, неизбежно вытекающим из желания примирить два несовместные начала: неотъемлемые верховные права народа и узаконяемое историею и жизнью существование образов правления, в которых эти пpaвa нe пpизнaютcя. Желая избегнуть крайностей и противоречий, вытекающих, как увидим далее, из другой, более последовательной теории, это учение останавливается на полудороге и само запутывается в противоречиях. Оно признает постоянною принадлежностью народа одну только власть учредительную, между тем как другие отрасли верховной власти находятся в прямой зависимости от последней. Оно не установляет даже органа этой власти, предоставляя народу одно только голое право, возводя революцию на степень государственного учреждения. Иначе и быть не может при этом воззрении, ибо как скоро учредительная власть народа приобретает постоянный, законный орган, имеющий право сменять и изменять все власти, так последние становятся от него зависимыми. Они перестают быть верховными; все государственное полновластие сосредоточивается в народе. Это и бывает в демократических республиках, где нередко установляются особые органы и способы действия для учредительной власти, как то: особые собрания или утверждение всякой перемены конституции всеобщею подачею голосов. Здесь вся полнота верховной власти принадлежит народу, который, с одной стороны, установляет основный закон государства, с другой стороны, управляет делами посредством своих представителей. В смешанных образах правления народу принадлежит часть учредительной власти; но история не представляет примеров такой государственной формы, где бы верховная власть принадлежала известному лицу или лицам, а народ сохранял бы за собою право сменять правителей и установлять иной образ правления. Везде право изменять устройство верховной власти принадлежит тому, кому принадлежит самая власть, каков бы ни был ее состав, будь она монархическая, аристократическая, демократическая или смешанная. Это правило нарушается только революциями; но революция, как сказано, не есть право, а факт, ниспровергающий право.

Гораздо последовательнее писатели, которые признают за народом не одно только мнимое право установлять у себя тот или другой образ правления, а всю полноту верховной власти, считая самоуправление народа естественною, неотъемлемою его принадлежностью. Это учение имеет богатую литературу, оно основывается на весьма сильных доказательствах, на нем зиждутся действительные государства.

В чем же состоят его основания?

Краеугольный камень всей системы лежит в понятии о прирожденной свободе человека. По природе своей человек – существо свободное, и в этом качестве он равен другим, ибо человеческая свобода у всех одинакова. Единственная справедливая граница личной свободы заключается в свободе других. В этом взаимном ограничении свободы состоит весь юридический закон. Таково начало, провозглашенное в знаменитом Объявлении о правах человека и гражданина, которое было выработано французским Учредительным собранием 1789 года; таково же начало, выставленное Кантом1 в его учении о естественном праве. Но так как исполнение юридического закона немыслимо без принудительной власти, то люди, соединяясь в общества, установляют у себя власть с целью оградить свободу каждого от нарушений со стороны других. Свободные лица вступают в общество по своей воле, по общему согласию, на основании договора о взаимном охранении прав. Они установляют общественную власть для обеспечения свободы, а не для ее нарушения. Потому человек остается свободным и в обществе; подчиняясь общим постановлениям, он повинуется только собственной своей воле, имея в виду свои личные выгоды. Власть, исполняющая закон, является органом и выражением общей воли граждан, и потому должна находиться в постоянной зависимости от последних. Если она преступает свои пределы, если она нарушает свободу и права граждан, народ может сменить ее и заменить другою. Последовательное развитие учения, основанного на свободе, ведет к установлению республиканского образа правления как единственного правомерного.

Впрочем, защитники этого учения расходятся между собою насчет той доли свободы, которая должна быть предоставлена гражданам в обществе или государстве. На этой точке начинаются разноречия и противоречия, обличающие несостоятельность всей системы. Очевидно, что человек не может сохранить в обществе ту полноту свободы, которою он мог бы пользоваться в одиноком состоянии, в пустыне, где он не окружен другими людьми, где воля его не сталкивается с чужою. В общественной жизни ограничения необходимы, столкновения неизбежны. Но где граница права? И кто над нею судья? Естественный закон, вытекающий из разума, здесь недостаточен; нужны положительные постановления. Человек, в силу присущего ему права, налагает руку на внешний, вещественный мир, подчиняет его своим нуждам и целям, делает его своею собственностью. Но естественный закон, положивши природу к ногам человека, не определяет, что должно принадлежать одному и что другому. Насчет собственности, ее границ, ее приобретения и перехода из рук в руки должны существовать положтельные определения закона, обязательные для всех. Даже и при господстве законных правил неизбежны беспрерывные и разнообразные столкновения между людьми, ибо права и интересы лиц переплетаются на каждом шагу. Кто же будет здесь законодателем и судьею? 

Если при определении прав и при разбирательстве споров верховное решение предоставляется общественной власти, то свобода лица ничем не обеспечена. В обществе могут быть установлены несправедливые законы, суд может произнести неправедный приговор, власть может быть обращена в пользу одних лиц и в ущерб другим. История и жизнь представляют всему этому бесчисленные примеры. Даже там, где общественная власть принадлежит самим гражданам, большинство последних может действовать несправедливо, притеснять меньшинство. Если, например, перевес на стороне собственников, то ничто не мешает им издавать законы и постановлять решения, стеснительные для неимущих, затруднять последним приобретение собственности, ставить их в зависимое от себя положение. Наоборот, большинство неимущих будет стараться обобрать собственников, обратить их достояние в свою пользу посредством налогов, повинностей, экспроприации. Вследствие этого человек, вступивший в общество для своих выгод, для ограждения своей свободы, вместо обеспечения прав находит в нем притеснение. Никакое устройство власти не в состоянии этого предупредить. Между тем, ничто, кроме собственной его воли, не обязывает его повиноваться власти. Самое подчинение меньшинства большинству не составляет требования естественного закона, как скоро мы личную свободу признаем за основание всего общественного быта. Если человек, вступая в общество, обязался подчиняться общему решению, то на то была его добрая воля; он ограничил прирожденную свою свободу для собственных выгод. Если же эти выгоды оказываются мнимыми, если цели, для которых он вступил в общество, не достигаются, если его свобода и его права подвергаются нарушению, что мешает ему взять свое согласие назад, отказать власти в повиновении? Это тем легче, что по началам означенной теории за общественною властью вовсе не признается неограниченное право над лицами. Власть, говорит Локк1, имеет только те права, которые переносятся на нее волею свободных людей. Но никто не может перенесть на другого таких прав, которых сам не имеет. По естественному закону, никто не имеет права произвольно распоряжаться чужим лицом и имуществом; следовательно, права власти простираются только на охранение естественных прав человека. Еще далее идет Пен2, который утверждает, что отдельные лица вручают власти только те права, которых сами охранять не могут. На тех же началах основано все учение о прирожденных правах человека, которые и в государстве остаются неотчуждаемыми и неприкосновенными. Но если каждый член общества сохраняет за собою прирожденные свои права, не подлежащие действию власти, то кто будет судьею в случае нарушения их со стороны последней? Очевидно, самое лицо, которое считает свои права нарушенными, и на этом основании всегда может не повиноваться предписанию. Это последствие признавалось публицистами XVIII века, которые, логически проводя свой принцип до конца, утверждали, что человек в каждое мгновение имеет право взвешивать выгоды и невыгоды общежития, и, если последние перевешивают первые, отказать власти в повиновении и выступить из общественного союза. 

Очевидно, однако, что подобное общественное состояние немыслимо. Если человек, в силу прирожденной ему свободы, остается судьею решений общественной власти и может не повиноваться им, как скоро находит их несправедливыми или невыгодными для себя, то общественный порядок становится невозможным. Вместо единой воли, владычествующей в обществе, водворяется господство частного произвола, столкновения рождают анархию. Правильное общежитие возможно только там, где лицо отказывается от естественной свободы, где оно перестает быть судьею своих прав и своих интересов и повинуется решениям общественной власти, хотя бы оно считало их для себя невыгодными или несправедливыми. Это понял Руссо, который заменил учение о прирожденных правах человека теориею народовластия.

Руссо – высший представитель демократической школы; сочинение его «Об общественном договоре» – венец теории народного полновластия. Оно не только сделалось основною книгою демократической партии во Франции, но имело огромное влияние и на первостепенных немецких мыслителей конца XVIII века, на Канта, на Фихте1, которые из него почерпнули значительную часть своих политических учений. И точно, никто ни прежде, ни после не высказывал с такою силою и с таким красноречием начал человеческой свободы и народного самоуправления, никто с такою неотразимою логикой не выводил последствия из этих начал. Но самая последовательность выводов обличает недостаточность исходной точки.

«Человек рожден свободным, а между тем он в цепях», – так начинает Руссо свое изложение. Где тому причина? Добровольно отчуждать свою свободу человек не может; он не в праве этого сделать, ибо не может отказаться от собственной природы. Всякий акт, основанный на подобном отчуждении, без всякого обязательства с другой стороны, сам по себе ничтожен. Следовательно, и власть, подчиняющая себе свободу, не имеет в себе ничего правомерного. Потому все правительства настоящие, прошедшие и будущие, которые не вытекают из свободной воли граждан, лишены законного основания. Это плод насилия, против которого народ всегда имеет право восстать.

Но каким образом может человек сохранить в государстве прирожденную ему свободу? Передать общественной власти часть своих прав, удержав за собою другую, невозможно, ибо в этом случае каждый остается судьею своего права, следовательно, водворяется не порядок, а анархия. Полное отчуждение естественной свободы в пользу государства неизбежно; но человек должен получить ее обратно в другом виде. Вознаграждение состоит в том, что он сам становится членом полновластного тела, частью верховной власти в государстве. Он отказался от своей свободы в пользу всех, но зато приобрел долю власти над всеми. Он естественную свободу променял на свободу политическую. Он подчинил первую решениям общей воли, но, участвуя сам в этих решениях, он покоряется только собственной воле. В этом состоит сущность первоначального общественного договора, который составляет, по мнению Руссо, единственное правомерное основание государственного устройства. Только тот образ правления имеет законную силу, который зиждется на неотъемлемом и неотчуждаемом полновластии народа, на непосредственном участии каждого гражданина в постановлениях верховной власти. Потому Руссо последовательно отвергает представительное начало, ибо здесь гражданин всецело переносит свою волю на другое лицо. В представительном правлении, говорит Руссо, гражданин свободен только в ту минуту, когда он подает голос на выборах; затем он лишается державного своего права, он перестает быть гражданином, он обращается в ничто.

Логическая последовательность должна была привести Руссо к признанию политических прав за женщинами и за детьми. Женщина точно такое же свободное существо, как и мужчина; на каком же основании можно исключить ее из участия в политических правах, как скоро единственным источником права признается свобода, а начало способности не принимается в расчет? Точно так же, если человек рождается свободным, то свобода принадлежит ему с детства; никто не имеет права подчинить ребенка общественной власти, если он сам не изъявил на то согласия и сам не участвовал в общем решении. Однако Руссо не касается даже этих вопросов; это единственная непоследовательность, в которой можно его упрекнуть. Зато к остальным затруднениям, вытекающим из придуманного им общественного устройства, он приступает прямо и устраняет их смело, несмотря ни на какие несообразности. А затруднения многочисленны.

Легко сказать, что участвуя в общем, обязательном для всех постановлении, я подчиняюсь только собственной своей воле и, таким образом, сохраняю свою свободу. На деле выходит иное. В соображении возникают различные мнения, образуются большинство и меньшинство. Если я остаюсь в меньшинстве, то постановление составляется против моей воли; я по необходимости должен подчиняться чужой, и свобода моя исчезает.

Руссо видел это возражение; как же он его устраняет? Он утверждает, что, подавая голос в собрании, никто не желает победы собственного мнения, а хочет, чтобы восторжествовало общее, то есть мнение большинства. Как скоро перевес оказывается на другой стороне, то каждый видит, что он ошибался, считая свое мнение общим, а потому немедленно изменяет свою волю и переходит на другую сторону.

Этому очевидному софизму противоречит существование партий во всех свободных государствах. Партии, как в обществе, так и в законодательных собраниях, находятся в постоянной борьбе и вовсе не желают торжества противной стороны. Если состоится решение, несогласное с мнением той или другой, то побежденная не только не отказывается от своих мыслей и желаний, а напротив, старается действовать с новою силою, чтобы привлечь большинство на свою сторону и восторжествовать над противниками. Таким образом, вместо общей воли, которая должна выражаться в законе, господствует частная воля той или другой партии. Руссо понимал и это, но старался устранить зло совершенным запрещением партий в своем государстве. Каждый должен подавать голос за себя на основании мнения, выработанного им самим. Всякие предварительные сходки, совещания, всякие действия заодно строго преследуются законами. Вместо свободы установляется деспотизм.

Однако и уничтожение партий не устраняет возможности решений несправедливых или невыгодных для меньшинства. Это опять не ускользнуло от Руссо, который и против этого зла придумал средство, столь же неприложимое, как и первое. Оно состоит в том, что всякое постановление верховной власти должно одинаковым образом касаться всех, так что каждый, подавая голос, знает, что решение падет на него самого. Но вследствие этого правила становятся невозможными всякие частные законы, определяющие права или выгоды известного разряда лиц в государстве, например, законы земледельческие, торговые. Подобное законодательство может существовать единственно при том условии, чтобы все имели одинакие занятия, одинакую собственность, даже одинакий пол. Иначе закону нет возможности установлять для всех одни права и приносить всем равную пользу. Другое последствие этого правила состоит в том, что народное собрание лишается всякой исполнительной и судебной власти, ибо та и другая всегда касаются известных лиц. Самое производство выборов не может быть предоставлено народу как верховной власти, ибо выборы касаются не всех, а некоторых. Руссо прямо отрицает у народа это право в силу того же положения. А между тем, так как правительство должно исходить из народа, быть подчиненным, исполнительным органом верховной воли, то здесь опять возникает затруднение. Руссо устраняет его тем, что народное собрание, установивши в качестве верховной власти известный образ правления, затем внезапно превращается в демократическое правительство, которое может уже делать выборы и совершать другие правительственные акты. На совершенное ребячество подобной выдумки нечего указывать.

Таким образом, верховная власть ограничивается тесным кругом законодательства, касающегося одинаково всех граждан. Этим, по-видимому, обеспечивается правильное решение, ибо никто сам себе зла не желает, а потому общее постановление будет всегда наиболее выгодное для всех. Однако Руссо понимал, что народ не всегда видит настоящую свою пользу. Законодательство, говорит он, дело самое трудное. Полезные последствия закона или учреждения редко могут быть поняты людьми, не испытавшими их на деле. Хорошее законодательство предполагает в народе такое редкое соединение условий и качеств, какое почти никогда не встречается в мире. Надобно, чтобы общество было воспитано хорошим законодательством; тогда только оно в состоянии понять его выгоды. Но из этого следует, что народ неспособен сам себе давать законы. И здесь полновластие народа оказывается несостоятельным; необходим законодатель.

С другой стороны, законодатель не может действовать вопреки воле народной; это будет нарушение основного общественного договора. Он имеет право только предлагать свои законы на одобрение граждан. Между тем, народ, не воспитанный еще законодательством, не в состоянии понять их пользы. Как же выйти из этого круга? Для этого, говорит Руссо, существует одно только средство: религиозный обман. Законодатель должен выдать себя за провозвестника воли божества и тем заставить народ добровольно принять предлагаемые ему законы.

Религиозный обман! Таков результат, к которому приходит Руссо в последовательном развитии своего учения точно так же, как с другой стороны он приходит к необходимости рабства, которого незаконность сам признает. Это кажется почти невероятным. Все эти ни с чем несообразные условия, эти поразительные выводы обыкновенно ускользают от людей, которые, принимая на веру начало прирожденной свободы человека и народного полновластия, не вглядываются ни в основания, ни в последствия своего воззрения. Между тем, Руссо грешил только силою логики. Признавши прирожденную свободу за единственное начало, на котором можно построить общество, он хотел сохранить ее в государстве: и здесь каждый должен повиноваться только собственной своей воле. Но так как это невозможно, так как необходимое условие государственной жизни состоит в подчинении личной воли другим высшим началам, то противоречия неизбежны, и выпутаться из них можно только посредством новых несообразностей и противоречий.

Нетрудно опровергнуть это учение простым сопоставлением его с действительностью. На деле человек никогда не рождается свободным, а, напротив, всегда зависимым. Он с колыбели является членом известного семейства, общества, государства; он подчинен семейной и общественной власти; он связан условиями и постановлениями той среды, в которой находится. Одним словом, он рождается не отвлеченным существом, пользующимся неограниченною свободою и не знающим никаких обязанностей, а членом известного общественного организма, связывающего в одно целое не только настоящие поколения, но и прошедшие и будущие. Первоначальное состояние природы, о котором мечтали писатели XVII и XVIII столетий, не более как вымысел. Оно никогда не существовало и не могло существовать, оно противоречит природе человека. Таким же вымыслом представляется и общественный договор, в силу которого отдельные лица образуют из себя государство. История не знает таких договоров. Действительные государства основывались иначе, большею частью на праве силы, на завоевании, на добровольном или принудительном подчинении отдельных, разбросанных обществ единой, существующей уже власти; иногда, хотя реже всего, на воле народной, но на воле, воспитанной уже государственным бытом, признающей за основное начало не прирожденную свободу лица, а подчинение личной воли общественной и частных выгод общему благу. На этих началах основаны и действительно существующие демократические государства, в которых полновластие народа означает не право каждого повиноваться только собственной своей воле, а напротив, обязанность подчинять свою волю чужой, то есть решению большинства или его представителей. На этой коренной общественной обязанности человека, на обязанности подчиняться установленной в обществе власти, зиждутся и другие образы правления – монархический, аристократический, смешанный. История и жизнь признают правомерность каждого из них; каждый соответствует известным государственным целям, известным потребностям человеческой жизни и развития, а потому имеет одинакое с другими право на существование.

Коренная ошибка учения о полновластии народа заключается в том, что оно личную свободу, личную волю человека полагает в основание всего общественного здания. Оно грешит односторонностью. Свобода – один из элементов общественной жизни, и элемент существенный, но не единственный и даже не верховный. Человек по природе своей существо свободное, а потому имеет права. Эти права должны быть признаны в государстве, которое состоит из свободных лиц, а не из рабов. Рабство есть унижение человеческого достоинства, низведение человека на степень орудия или животного. Но человек не только существо свободное; он вместе с тем существо разумно-нравственное. Он не только живет и действует для собственных целей, для личных выгод и удовольствия, но он носит в себе сознание высших, господствующих над ним начал и законов; он имеет в виду общие интересы, связывающие людей и создающие духовный мир, в котором вращается человеческая жизнь. Эта духовная связь существует не только между людьми, живущими в данное время, но и между различными, следующими друг за другом поколениями. Каждое получает от своих предшественников умственное и нравственное наследие, которое оно перерабатывает и умножает собственною деятельностью, передавая его затем своим преемникам. В этом состоит органическое развитие народов и человечества. Отдельное лицо является членом органического целого, которое вводит его в общий духовный мир. Высшее его назначение как разумно-нравственного существа состоит не в удовлетворении личных потребностей, а в деятельности на общую пользу, в служении господствующим в мире идеям и интересам. Эта высшая духовная жизнь и делает человека субъектом прав. Права человека должны быть уважаемы именно потому, что он существо нравственно-разумное, которое носит в себе сознание общих начал и служит высшим целям человечества. Иначе он нисходит на степень животного, которое не имеет прав, потому что не живет разумною жизнью, а ищет только удовлетворения собственных потребностей. Свобода человеческая есть свобода разумно-нравственного существа. Человек имеет права, потому что имеет обязанности. Наоборот, он имеет обязанности, потому что имеет права: если бы он не признавался существом свободным, имеющим права, то с него нельзя было бы требовать исполнения обязанностей. Оба начала обусловливают друг друга.

Принадлежность лица к обществу есть, следовательно, не только право, но и обязанность. Человек вступает в общество не только для удовлетворения своих потребностей, но и по нравственно разумной необходимости. Он является на свет не только существом свободным, но и с прирожденными обязанностями, которые он получает вместе с духовным наследием предков и которые одни дают ему возможность пользоваться свободою и быть лицом полноправным. Из человеческих союзов, в которых признаются и осуществляются эти права и обязанности, высший есть государство. В нем народная жизнь получает общую организацию, которою связываются и рассеянные лица, и сменяющиеся поколения. Оно установляет в обществе высший порядок, оно водворяет правосудие, управляет общими интересами, исполняет в истории всемирное назначение народа. Рождаясь в известной земле, составляющей для него отечество, человек является на свет членом государства со всеми обязанностями гражданина. Он подчиняется закону, установляющему порядок, он повинуется верховной власти, издающей и прилагающей закон; он обязан служить государственной цели – общему благу. В этом служении человек находит удовлетворение не только своей разумно нравственной природы, но и личных стремлений и выгод, ибо в общей пользе заключается и частная, общее благо имеет в виду благосостояние всех. Здесь он находит и осуществление своей свободы, ибо свобода есть одно из важнейших благ человека, один из коренных элементов общества; без нее невозможна разумная жизнь. Развитие свободы как требование общего блага составляет, следовательно, одну из целей государства. Но эта цель не единственная; входя в состав политического организма, свобода подчиняется высшим, господствующим в нем началам. А потому большее или меньшее ее развитие зависит от других элементов государственной жизни: от потребностей власти, порядка, закона, от разнообразных интересов, которыми управляет государство, и от тех условий, среди которых оно живет.

Идеальная цель государства, высшее требование общего блага, состоит, конечно, в полном и гармоническом развитии всех общественных элементов; но к этому идеалу народы приближаются различными путями и постепенно. Каждый народ имеет свои особенности; у одного преобладает один элемент, у другого иной, у одного начало права, у другого начало обязанности; один установляет у себя демократию, основанную на личном участии каждого гражданина в государственном управлении; другой подчиняется господствующей над ним власти, освященной верою, законом, историею; третий, наконец, старается сочетать оба противоположные начала в общих учреждениях. Даже у одного и того же народа в различные времена преобладает то одна цель, то другая, то один элемент, то другой, смотря по насущным его потребностям. Умственное и нравственное состояние общества, взаимные отношения разнообразных его элементов – сословий, партий, областей, наконец, внешнее положение государства и обстоятельства, в которых оно находится, – все это рождает различные нужды и имеет различное влияние на государственное устройство.

Из этого следует, что степень развития свободы, место, которое она занимает в общественном организме, верховное или подчиненное ее значение определяются не абсолютными требованиями разума, а относительными требованиями жизни. Политическая свобода не составляет неотъемлемого права народа; в ней нельзя видеть непременного условия всякого государственного порядка. Народное представительство установится там, где оно требуется общим благом, где оно отвечает настоящим нуждам государства, где оно способно действовать в согласии с другими элементами, где оно содействует достижению известных целей. 

Поэтому основной вопрос состоит здесь в пользе, которую оно приносит, и в условиях, которые для него требуются.

Глава 4
Свойства народного представительства

Если представительство не составляет вечного, неотъемлемого права каждого народа, если оно установляется и падает во имя общественного блага, то спрашивается: в чем состоит приносимая им польза? Каким государственным целям может оно содействовать или мешать? Каковы его выгоды и недостатки? Одним словом, каковы его свойства?

Выгоды политической свободы и представительных учреждений до такой степени очевидны, основанные на них либеральные идеи до такой степени распространены в литературе и в обществе, что почти странно на них останавливаться. Говорить об этом нет возможности, не впадая в общие места, давно всем известные. Гораздо чаще от внимания не только публики, но и передовых мыслителей ускользает оборотная сторона дела, без которой, однако, остается непонятным множество явлений в истории и в жизни. Нет ничего легче и пошлее, как объяснять отсутствие политической свободы невежеством народов и, в особенности, насилием правительств. Подобные воззрения столь же мало раскрывают смысл истории, как давно похороненные объяснения мифологии обманами жрецов. Общество, которое руководствуется такими понятиями, которое в политической свободе видит абсолютное требование, а в ее отрицании одно только насилие, никогда не придет ни к ясному сознанию своего положения, ни к правильному развитию своего государственного устройства. В действительности, политическая свобода и основанные на ней представительные учреждения не всегда соответствуют общественной пользе, точно так же, как они не составляют непременного требования права. Они упрочиваются, когда приносимые ими выгоды перевешивают их недостатки, но часто они падают вследствие внутренней своей несостоя-тельности, вследствие того, что при данных условиях, они являются скорее помехою, нежели двигателем общественного развития. Для ясного уразумения дела необходимо, следовательно, обратить внимание на обе стороны.

В наше время едва ли кто станет отрицать огромные и благодетельные последствия, истекающие из представительных учреждений для народов, к ним приготовленных, в странах, где установилось вожделенное согласие политической свободы с властью, порядком и общею пользою. Прежде всего, права и интересы граждан находят здесь высшее обеспечение. Классы, облеченные политическим правом, имеют возможность стоять за себя, защищать и свои, и общие выгоды. Участвуя в верховной власти, представитель является в ней законным заступником не только своих избирателей, но и всех граждан в совокупности. Закон, утвержденный на общем согласии, ограждает права всех и не подвергается произвольным переменам и нарушениям. Власти, друг друга сдерживающие, устраняют произвол, пресекают злоупотребления, содействуют прочности законного порядка. Нет сомнения, что представительное устройство не составляет единственной гарантии права и свободы. Напротив, оно имеет значение только при существовании других ближайших к народу учреждений, непосредственно касающихся жизни. Независимый, бескорыстный, хорошо устроенный суд, надлежащая доля местного самоуправления гораздо лучше охраняют личность, собственность и интересы граждан, нежели участие их в верховной власти. Последнее составляет венец здания, а не краеугольный его камень. Но без политической свободы все низшие гарантии сами не ограждены от нарушения. Власть, ничем не сдержанная, легко склоняется к произволу. Низшие органы правительства, те, которые приходят в ближайшее соприкосновение с гражданами, получают свое бытие, свою силу и направление от власти верховной, а потому высшею гарантиею прав и интересов народа может быть только народное представительство, участвующее в действиях и постановлениях самой верховной власти. Вся конституционная система Англии, говорит Борк1, существует для того, чтобы посадить 12 беспристрастных людей на скамью присяжных. Безусловного обеспечения и здесь нельзя найти, ибо оно вообще немыслимо в человеческих обществах, но это высшее, какое возможно.

Такая крепость права, такое ограждение свободы от произвола имеют огромное влияние на возбуждение народных сил, на развитие общего благоденствия. Человеческая деятельность требует простора и безопасности. Уверенность в будущем, в прочности порядка, в невозможности произвола составляет первое условие всякого предприятия. Только при свободе энергия лица может проявиться во всей своей полноте; в свободе лежит главная пружина человеческого совершенствования. Куда бы мы ни обратились, везде существует этот закон. Промышленность достигает высокой степени развития только в странах, где упрочена свобода и ограждены права. Еще более требует свободы духовная деятельность человека, которая вся истекает из свободной мысли; для нее свобода так же необходима, как воздух для физического организма. Поэтому свободные народы самые богатые и самые просвещенные. Древние республики, средневековые вольные общины, новые представительные государства служат тому разительными доказательствами.

Однако не следует и преувеличивать значения свободных учреждений. С одной стороны, как мы заметили, низшие, ближайшие гарантии могут существовать и без высших. При некоторой степени общественного развития, приблагоразумии правительства они могут вполне удовлетворить народным нуждам. Произвол сдерживается нравственною силою общества, опасением неудовольствий, желанием блага в правителях, которые обыкновенно готовы дать подданным всевозможные учреждения, охраняющие личность и собственность, если только не затрагиваются права верховной власти. С другой стороны, бури, вызываемые политическою свободою, могут подвергать жизнь и имущество граждан гораздо большей опасности, вносить в общественные отношения несравненно большую шаткость, нежели самый сильный деспотизм. Поэтому частные интересы обыкновенно ищут успокоения от революционных смут под сенью самодержавной власти, которая доставляет каждому возможность мирно заниматься своими делами и безопасно достигать своих выгод. Просвещенный абсолютизм, дающий гражданам все нужные гарантии в частной жизни, содействует развитию народного благосостояния гораздо более, нежели республики, раздираемые партиями. Стоит сравнить, например, революционную Францию с Пруссиею после 1815 года. Поэтому если злоупотребления неограниченной власти ведут иногда к общему застою, к истощению народных сил, то, с другой стороны, мы видим, что народы крепнут и растут под самодержавным правлением. В доказательство достаточно сослаться на Россию. Положение либеральных писателей, что абсолютизм непременно ведет к падению обществ, далеко не всегда оправдывается историею. Если нам могут указать на примеры народов, склоняющихся к упадку под неограниченною властью монархов, то надобно спросить, где тому причина: в образе ли правления или в разложении самой жизни, при которой деспотизм остается единственною возможною формою общественного устройства? Последнее, очевидно, имело место в Римской империи, на которую нередко ссылаются в доказательство пагубного действия самодержавия. Древние республики начали разлагаться и падать при господстве в них свободных учреждений. В этом случае абсолютизм не ускоряет, а скорее, задерживает неизбежное падение. Общества дряхлеющие, как и новые, нуждаются в единой, сильной власти, которая одна в состоянии охранять у них мир и безопасность. Политическая свобода полезна для народов только в их зрелом возрасте, в полном цвете жизни. Поэтому и означенное выше положение, что представительное устройство, охраняя свободу и права граждан, наиболее содействует развитию общественных сил, не следует принимать за безусловное правило, приложимое ко всякому времени и ко всякому месту. Оно имеет значение только при известных данных.

Но охранение свободы, обеспечение права и проистекающее отсюда воз-буждение народных сил не составляют единственной, ни даже верховной цели государства. Личная свобода и частные выгоды подчиняются в нем высшим началам; на первом месте стоит благо целого союза. Поэтому, обсуждая пользу представительных учреждений, необходимо рассмотреть, какое значение они имеют для общих государственных интересов, оказывают ли они им содействие или помеху?

И здесь во многих отношениях благодетельные их последствия неопровержимы. Все, что может сделать общественная мысль в приложении к государственной жизни, дается политическою свободою. Народное представительство служит постоянным органом общественного мнения. Правда, это не единственное его выражение; существуют и другие пути: областные и сословные собрания, печать. Но в народном представительстве рассеянные, частные суждения приобретают общее средоточие, общественное мнение получает правильную организацию. Пока мысль высказывается отдельными лицами или корпорациями, трудно судить, до какой степени она распространена; когда же она проявляется в представительстве, составляющем верное выражение общества, можно полагать, что это мнение действительно общее или, по крайней мере, весьма распространенное. Сосредоточиваясь в верховном собрании, оно получает и особенный вес, какого не имеют рассеянные, одиночные суждения; оно становится силою в глазах правительства и народа. 

Никто не станет утверждать, что общественное мнение всегда верно видит вещи и судит о них безупречно. В теоретических вопросах суждение массы не имеет никакого веса; часто один человек ближе к истине, нежели целый народ. И в практической жизни нередко приходится прибегать к теории. Эта потребность ощущается особенно при законодательстве новом, не испытанном на опыте, но и в обыкновенных делах теория часто бывает необходима. Так, например, финансовые вопросы, хотя чисто практические, требуют основательного изучения экономической науки, а потому, разумеется, могут быть здраво обсуждаемы только весьма незначительным количеством лиц. И в других практических вопросах общественное мнение нередко ошибается, еще чаще увлекается временным чувством или господствующим односторонним направлением. Оно ощущает зло и не знает способов врачевания или кидается на средства, причиняющие еще больший вред. Оно редко видит отдаленные цели и препятствия, а потому не всегда обнимает вопрос во всей его полноте. Правительство, стоящее выше част-ных интересов и увлечений, обычное в делах, имеющее средства знать каждый вопрос во всем его объеме и собрать вокруг себя наиболее сведущих людей, нередко судит о государственных потребностях лучше общества.

Но если общественное мнение не может считаться непогрешимым судьею политических вопросов, если не следует подчиняться ему безусловно, то свободное его выражение всегда имеет неоспоримые выгоды. Оно прежде всего обнаруживает настоящее состояние общества и управления. Существующее зло не таится внутри, а выходит наружу. Народные нужды становятся известны всем, а потому скорее и легче могут быть изысканы средства исправления недостатков. В государствах, где политическая свобода не существует, где не допускается критика господствующего порядка, где выражение общественных потребностей считается неуважением к власти, правительству и, в особенности, монарху, не всегда легко узнать настоящее положение дел. Злоупотребления тщательно скрываются, ибо обнаружить их могут только те, которые сами в них виновны, или за них отвечают. Правителям выгодно представлять в благоприятном свете результаты своего управления и устранять всякое противоречие. Отсутствие критики дает им возможность успокоиться на мысли, что все идет хорошо, пока неожиданное событие не пробудит их от приятной мечты. Таким образом, за блестящею обстановкою нередко скрываются бедность, беспорядок и беззаконие, власть лишается настоящей опоры и твердой почвы для деятельности, зло накопляется в тайне, неудовольствие растет, материальные и нравственные силы народа падают. Плодом такого порядка вещей является расслабление всего государственного организма или общественный переворот, который разом изменяет весь жизненный строй народа.

Все это устраняется народным представительством, которое постоянно стоит на стороже, поднимая голос во имя общественных нужд и обнаруживая истинное положение дел. Здесь скорее можно ожидать избытка критики, нежели недостатка в ней, по крайней мере, там, где представители пользуются надлежащею независимостью. Но излишняя критика, при всех своих неудобствах, составляет гораздо меньшее зло, нежели успокоительные мечты. Она всегда содержит в себе побуждение к деятельности. Можно исследовать язвы, пока они не наболели; исправления совершаются постепенно, и не нужно разом приниматься за все упущенные меры, с опасностью произвести общее потрясение в государстве. В представительном собрании общественная критика получает особенный вес и значение. Пока жалобы высказываются частным образом, в прошениях, в собраниях, в печати, трудно знать, что в них истинного и что ложного; нередко они преувеличиваются легкомыслием или желанием играть общественную роль. Правительство не может все исследовать и на все отвечать, и самый ответ не всегда становится всем известным. В представительном собрании высказывается только то, что действительно имеет некоторую важность, за критикою немедленно следует ответ, все элементы суждения здесь налицо, а потому легче обнаружится истина.

Этого мало. Народное представительство не только служит органом общественных потребностей, но оказывает правительству значительное пособие и при обсуждении средств к устранению зла. Если оно не всегда судит правильно, то, во всяком случае, оно вносит в суждение новые элементы, новые точки зрения, особенно касательно приложения законов к практике. Власть, стоящая на вершине, часто не знает того, что совершается внизу. Законы, составляемые в канцеляриях, обсуждаемые собраниями сановников, нередко отзываются бюрократическим формализмом и совершенною непрактичностью. Подвергнуть их суждению общества всегда полезно, и лучшим для этого средством служит представительное собрание, в котором сосредоточивается цвет общественной мысли. 

Даже неверное суждение имеет свои выгоды. Приложимость закона, польза, которую может принести известная мера, зависят не только от внутренней их доброты, но и от состояния общества, в котором они должны действовать, от того мнения, которое имеет о них народ. Закон, вошедший в общее убеждение посредством всесторонних и гласных прений, приобретает несравненно большую силу и пользуется большим доверием, нежели закон, обсужденный тайно и проникающий в общество, к нему не приготовленное.

Таким образом, приобщая к себе народное представительство, власть приобретает новые силы и новые опоры. Она яснее видит состояние общества, глубже вникает в его потребности, получает новые элементы суждения и может действовать решительнее, опираясь на доверие народа и на общую готовность поддерживать меры, одобренные выборными людьми.

Но польза, приносимая государству народным представительством, не ограничивается свободным проявлением общественной мысли. Для этого были бы достаточны и другие пути. Гораздо важнее то, что мысль здесь прямо переходит в дело, что общественное мнение становится выражением воли народной, участия граждан в общих делах государства. Правительство не только выслушивает мнение, когда ему угодно, но и должно с ним сообразоваться. Этим только способом установляется действительный контроль общества над государственным управлением, а такой контроль бывает весьма полезен. С человеческою природой неразрывно соединены личные взгляды, стремления и страсти, которые тем легче проявляются в управлении общественными делами, чем меньше власть встречает задержек. Лучшим противодействием этому неизбежному злу служат права собрания, контролирующего правителей и представляющего интересы всех, – собрания, в котором частные виды принуждены скрываться за общею пользой и каждый член находится под надзором общества. Взаимный контроль воздерживающих друг друга властей составляет самое надежное обеспечение хорошего управления. Лица, которым вверяется власть, подлежат здесь ответственности не перед одним монархом, на которого личные влияния всегда могут быть сильны, как доказывают бесчисленные примеры, а перед независимым собранием, представляющим самый народ, который ощущает на себе выгоды или невыгоды управления.

Контролем представительного собрания устраняются и те произвольные и необдуманные решения, которые нередко навлекают бедствия на страну. Правительство, облеченное неограниченною властью, легко вовлекается в войны, истощающие казну и не находящие ни малейшего сочувствия в народе. Это бывает даже при народном представительстве, которого права недостаточно широки; стоит вспомнить о мексиканской экспедиции, предпринятой нынешним французским императором. Тем более это возможно при отсутствии всякого общественного контроля, там, где нет представительного собрания, располагающего деньгами и людьми. Завоевательные войны Людовика XIV1 и Наполеона показывают, к чему может привести власть, не сдержанная правами народа. То же самое относится и к внутренним вопросам. История государств, где народные права недостаточно обеспечены, представляет тому многочисленные примеры. В бесправном состоянии общества при совершенном отсутствии задержек энергическая система, поставляющая себе задачею подавление всякой общественной свободы, не встретит никакого противодействия. Среди всеобщего безмолвия она может беспрепятственно идти к своей цели. Как бы на это ни жаловались в тайне, средств против зла не существует никаких, и многие годы могут пройти с величайшим ущербом и для частной жизни и для общих интересов страны. Если же, наконец, злоупотребления становятся невыносимыми, и общее неудовольствие находит себе исход в удачной революции, то и от этого не всегда становится легче, ибо революция сама по себе есть зло и всегда влечет за собою значительные бедствия.

Общественный контроль в особенности полезен для финансов. Было бы несправедливо утверждать, что в представительных государствах финансы всегда в лучшем порядке, нежели в самодержавных, можно привести не один пример неограниченного правительства, умеющего вести свои дела, и представительных собраний, которые их расстроивают. Французская республика пришла к банкротству, несмотря на продажу церковных имуществ, и только Наполеон восстановил упавшие финансы. Современная Италия принуждена прибегать к постоянным займам для покрытия дефицитов. То же делает и Австрия. Представительные собрания имеют даже некоторые невыгоды перед самодержавными правительствами; они легче решаются на возвышение податей и на заключение займов, ибо менее опасаются народного неудовольствия. Однако, с другой стороны, общественный контроль несомненно содействует правильности государственного хозяйства. Охраняя народный кошель, представители воздерживают по возможности произвольные расходы и устраняют легкомысленную расточительность, которая так часто расстроивает финансы в самодержавных государствах. А как скоро есть гарантия правильного хозяйства, так естественно возрастает доверие к государственным средствам. Вообще говоря, конституционные государства пользуются большим кредитом, нежели самодержавные, хотя это далеко не общее правило. Кредит приобретается доверием к прочности существующего порядка и к умению правительства вести свои дела. Поэтому и народное представительство тогда только может иметь благоприятное влияние на финансы, когда оно успеет упрочиться и доказать свою способность, а это дело времени. Считать же представительные учреждения непременным лекарством против финансового расстройства невозможно ни на основании теории, ни в виду фактов.

Представительные собрания действуют на правительство не только как задержка, но и как побуждение к деятельности. В этом также состоит одна из существенных выгод политической свободы. Трудно пребывать в покойной рутине, когда рядом стоит власть, постоянно следящая за правителями и напоминающая им о потребностях общества. В каждом сколько-нибудь независимом собрании существует более или менее сильная оппозиция, которая своею смелою критикою, своими неумолкающими нападками, возбуждением новых вопросов, заявлением об общественных нуждах беспрерывно толкает правительство вперед, заставляет его обращать внимание на все упущения и принимать меры к их исправлению. Правительство принуждено действовать неусыпно, чтобы не доставить слишком легкой победы противникам, и так как здесь постоянно происходит борьба, требующая значительного напряжения сил, то оно поневоле должно составляться из способных людей. В представительном правлении от государственного человека требуется гораздо более, нежели в самодержавном. В последнем он может держаться рутиною, умением ладить, личною угодливостью, иногда совершенно посторонними влияниями; в первом несостоятельность его обличается тотчас, ибо он должен отстаивать свои действия против недремлющих врагов, употребляющих все усилия для его низложения. Министр, который своею неспособностью подрывает правительство, не может держаться перед палатами. Чтобы сохранить свое положение, власть должна обладать не только физическими средствами, но и огромным нравственным влиянием на общество. Стоя лицом к лицу перед всею силою организованного мнения, она принуждена сама быть действительною силою и для этого призвать к себе на помощь способнейших людей страны.

Представительные учреждения сами в значительной степени доставляют элементы для хорошего правительства. Это опять одна из важных услуг, которые они оказывают государству. Здесь выделываются люди, развиваются и выказываются способности. Одна из существенных невыгод неограниченного правления состоит в том, что высшие государственные должности достигаются в нем единственно бюрократическим путем. Но бюрократия далеко не лучшая среда для развития политических способностей. В ней приобретаются чиновничья опытность, знание бумажного дела, но вовсе не высшие государственные взгляды. Напротив, имея дело не столько с живыми силами, сколько с мертвыми формами, вращаясь постоянно в узкой канцелярской сфере, бюрократия, естественно, впадает в рутину и формализм. Только необыкновенно даровитые люди в состоянии выбиться из этой колеи, выйти на более широкую дорогу; посредственные способности не только не развиваются, а суживаются и слабеют, чем долее они вращаются в этой сфере, чем выше поднимается лицо по чиновничьей лестнице. Нужно в монархе гениальное умение распознавать людей, притягивать их к себе, возвышать их, пока они не утратили своей свежести и не закоснели в формализме, чтобы восполнить этот недостаток. Иначе последствием такого порядка вещей бывает совершенное оскудение политической мысли и государственных способностей, и когда, наконец, правительство, побуждаемое обстоятельствами, ищет даровитых людей для поправления дел, оно повсюду встречает приводящую в отчаяние бедность. Чиновников оказывается несметное множество, но государственных людей вовсе нет. 

Представительные учреждения устраняют это зло. Чтобы действовать на этом поприще, нужно выйти из бюрократической колеи. Здесь надобно иметь дело с живыми общественными силами, обхватывать вопросы с разных точек зрения, напрягать все свои способности в постоянной борьбе. Здесь общество и правительство соединяются в общей деятельности, а потому нет лучшей среды для близкого и всестороннего знакомства с государственными вопросами. Приобретаемые здесь опытность и знание дела, ширина взглядов, умение ладить с людьми составляют лучшие свойства государственного человека. Парламент дает государству способнейших деятелей. В этом отношении можно сослаться на пример Англии, где государственные люди отличаются необыкновенным практическим смыслом, а между тем, выходят не из министерских департаментов, а из представительных собраний. Парламентское поприще заменяет даже специальное знакомство с предметом. Нередко деятель, испытанный в политической борьбе, становится военным министром, никогда не служивши в войске, или морским, никогда не бывши на море, и на деле оказывается способнее специалистов. Конечно, это не может быть возведено в общее правило; подобные явления возможны только в обществе, которое вековою практикою приобрело опытность в государственных делах. Но нет сомнения, что парламентское поприще пополняет недостатки бюрократического и в значительной степени содействует возвышению способностей государственных людей.

Представительные учреждения служат лучшей политической школой и для народа. Приобретая долю влияния на государственные дела, избиратели, естественно, принимают в них живое участие. Гласное обсуждение вопросов развивает в народе политическую мысль, необходимость совокупной деятельности, изощряет практические способности граждан. Можно сказать, что только с помощью представительных учреждений общественное мнение может достигнуть надлежащей зрелости. Даже при полной свободе печати обсуждение политических вопросов в журналах всегда представляет весьма значительные невыгоды и пробелы. Редкий читатель дает себе труд перечитывать журналы различных направлений; огромное большинство держится одного органа, а потому не имеет возможности взглянуть на вопросы с разных сторон, отличить правду от лжи. В силу привычки и ежедневного повторения читатель как бы механически более и более утверждается в известном направлении. С другой стороны, писатель не имеет тех сдержек, которые вырабатываются в представительном собрании. Для него не существует необходимости сделок и уступок во имя совокупной деятельности; он выражает только личное свое мнение. На нем не лежит никакой ответственности, ибо он не призван к решению дел. Лишенная приложения, мысль его по необходимости принимает направление теоретическое; журналист обсуждает вопросы, придумывает решения, направляет судьбы мира в своем кабинете. И это не является в нем как плод зрелого и долговременного размышления; это ежедневная потребность, возникающая из необходимости всякий день сказать что-нибудь, наполнить столбцы газеты, возбудить внимание читателей. Журнализм – выгодное ремесло, которое может обратиться в такую же рутину, как и канцелярская деятельность, с тем различием, что последняя имеет более соприкосновения с практикою. Общественное мнение, вскормленное журнализмом, естественно отражает на себе его недостатки: оно является поверхностным, односторонним, непрактическим. Этому злу может противодействовать одно только представительное собрание. Здесь политические вопросы обсуждаются со всех сторон людьми, облеченными общим доверием, призванными к практическому делу, несущими на себе ответственность. На них сосредоточивается главное внимание народа, они становятся его руководителями; журнализм отходит на второй план. Самая свобода печати без представительного собрания лишена гарантии настоящей почвы; она производит постоянное возбуждение мысли, игру случайных, поверхностных, разноречащих мнений без всякой возможности исхода, поправки и руководства. Только в представительном порядке народ приобретает опытность, которою это брожение сдерживается в должных границах. Мысль, не переходящая в дело, всегда остается отвлеченною и непрактическою; деятельность служит ей мерилом и руководством. Общество может испробовать свои политические суждения только будучи само призвано к участию в государственных делах, и если общественное мнение оказывается ошибочным, то оно само несет ответственность за свои действия; из своих ошибок оно черпает уроки для будущего. Без собственного опыта ни отдельный человек, ни народ не в состоянии приобрести высших качеств, необходимых для разумной деятельности: самообладания, твердости, ясного и спокойного взгляда на вещи. Эта возможность практического исхода тем более необходимей, что политическая мысль редко остается бесстрастною; борьба политических партий переходит в ожесточение. Поэтому прежде, нежели она достигла крайних пределов, следует ввести ее в законный путь, дать ей правильное движение, которое бы делало ее менее опасною для государства. Народ, которому свободные учреждения не открывают возможности осуществлять свои желания, нередко прибегает к революциям. Здесь опыт дает ему суровые уроки; но эта опытность гораздо менее плодотворна, нежели та, которая приобретается законною деятельностью в правильно устроенном порядке. Представительное правление не всегда предупреждает революции, но оно делает их менее вероятными, ибо есть возможность достигнуть цели иначе, мирным путем, борьбою мысли и слова.

Наконец, представительные учреждения внушают народу и большую привязанность к существующему порядку. Здесь удовлетворяется прирожденное человеку чувство свободы. Если всякий совершеннолетний хочет сам управлять своими действиями, то и народ, достигший политической зрелости, естественно стремится к самоуправлению. Участвуя в верховной власти, гражданин чувствует себя не подвластным, а свободным лицом; он исполняется сознанием своего достоинства, своего права и своей силы, сознанием, дающим высшую цену и красоту самой жизни. Как отдельное лицо он подчиняется высшему порядку, но вместе с тем, как разумное существо, он сам носит в себе этот порядок, сам участвует в его поддержании, сознает его как собственную свою сущность, а не как ярмо, наложенное извне. Поэтому в нем сильнее развивается любовь к тем учреждениям, которые доставляют ему защиту и дают ему высшее значение. Чувствуя себя живым членом государственного организма, он всеми силами заботится о его сохранении. Государство приобретает новые опоры в мыслях и сердцах своих граждан.

Таковы весьма значительные выгоды, которые может принести государству народное представительство. Твердые гарантии права, возбуждение общественной самодеятельности, новые мысли, новые силы – все это может дать свобода, входящая в государственную жизнь как один из существенных ее элементов. На помощь правительству приходит здесь целое общество, а это должно возводить государство на высшую ступень развития. Если бы этими выгодами исчерпывалась вся сущность дела, если бы свобода всегда приносила подобные плоды, едва ли на свете существовали бы иные государства, кроме представительных. Подавление свободы было бы делом не внутренней необходимости, а внешнего насилия, которое временно может взять перевес, но на котором долго не держится ни одно государство. История не представляла бы нам картины жаркой борьбы за свободу, медленного ее развития, насильственного водворения, горьких разочарований и частых падений. Все обходилось бы мирно и дружелюбно. Но, как всякое человеческое установление, политическая свобода, кроме выгодных сторон, имеет и другие, которые иногда уравновешивают, а иногда перевешивают первые. Слишком часто она оказывается неспособной водворить прочное устройство и служить государственным целям; нередко она приходит в столкновение с другими, самыми коренными элементами государства, без которых ни одно общество не может обойтись, – с властью и порядком, а в таких случаях народ, естественно, держится высших начал, ухватывается за основы общества, жертвуя другими, меньшими выгодами. Свобода в государстве должна подчиняться обществу и благу целого; она может достигать полного развития только там, где она способна действовать в согласии с другими элементами. Но это соглашение составляет одну из самых трудных задач политической жизни, идеал, которого достижение часто оказывается невозможным.

Государственное управление требует от правительства двух существенных качеств: высшего сознания и единства воли. И то, и другое далеко не всегда обеспечивается политической свободой.

Либеральные писатели нередко утверждают, что свои дела каждому ближе всего, а потому несравненно успешнее ведутся самим лицом, которого они касаются, нежели другим. Из этого выводят, что и народ должен сам заведовать своими делами, а не возлагать их на правителей. В этом доводе странным образом смешиваются свойства частных дел и общественных. Несомненно, что каждый человек лучший хозяин своих частных дел, ибо здесь главная движущая пружина – личный интерес. Обыкновенно всякий знает свои дела лучше, нежели другой, и более о них заботится. Если даже, что случается нередко, частный человек оказывается неспособным их вести, если он ими пренебрегает или запутывает их, то ответственность лежит на нем одном; других это не касается. Совсем не то происходит в делах общественных. Хотя и здесь замешан личный интерес каждого, однако далеко не в такой степени, как в частных предприятиях. Здесь он не составляет главной пружины деятельности; напротив, участие в общественных делах нередко требует от человека самоотвержения. Здесь является исполнение высшей обязанности, труд на общую пользу. Человек должен отрываться от своих частных дел, от непосредственных своих выгод. А на это не всегда можно рассчитывать. Личный интерес можно предполагать в каждом; но бескорыстная деятельность на общую пользу составляет редкую принадлежность человека. Конечно, когда дело идет о спасении общества, каждый живее чувствует свою связь с целым и забывает о себе. В минуты опасности народ, в котором не иссякла любовь к отечеству, готов всем для него пожертвовать. Но в мирное время огромное большинство граждан прежде всего заботится о своих частных делах; общественные представляют для него интерес второстепенный. Ему кажется гораздо более удобным предоставить их правителям, не утруждая себя излишними тревогами. Таким образом, личный интерес, который в частной деятельности составляет главную движущую силу, является, напротив, помехою для политической свободы, требующей от гражданина непрерывного внимания к общественным делам, готовности жертвовать своими частными выгодами и удобствами общей пользы. Свободные учреждения, которые не находят постоянной поддержки в народе, всегда непрочны. Но такое зоркое внимание к общему делу предполагает либо слабое развитие частной жизни, как в древних государствах, либо весьма высокое политическое развитие граждан, которое встречается не везде.

Недостаток самодеятельности на общую пользу тем в большей степени проявляется в людях, чем менее они знакомы с общественными делами. Всякий хорошо знает свои частные интересы, потому, что постоянно ими занимается. Они составляют ближайшую сферу, в которой человек вращается ежедневно. Но общественные дела далеко не так известны каждому. Занятие ими требует и высших способностей: здесь нужны общие взгляды, внимание не только к своим, но и к чужим выгодам; нужны обширные соображения, совершенно выходящие из круга ежедневной деятельности лица. И чем выше союз, к которому принадлежит человек, тем сложнее и обширнее становятся вопросы, тем они дальше от обыкновенного понимания людей. Государственные вопросы заключают в себе высшие задачи, какие могут представляться человеческому уму; поэтому они требуют для своего разрешения самого высокого умственного развития. Государство –учреждение, существующее тысячелетия, союз, обнимающий бесчисленные поколения. Ему на земле принадлежит верховная власть; все человеческие интересы находятся от него в зависимости. Для правильного суждения здесь недостаточно практическое знакомство с делами. Необходимо принимать в расчет исторические данные, общие законы человеческих обществ, опыт других государств, международные отношения, всемирное призвание народа на земле; надобно возвыситься к пониманию высших нравственных и философских начал – существа и значения свободы, происхождения власти, отношения религии к государству, правды к политике. Это совсем не то, что рассчитать выгоды известного производства или заключить торговую сделку. Безумно утверждать, что все эти вопросы должны быть доступны всем, потому что касаются всех. Все ими управляются, но понимают их весьма немногие, те, которые имеют и способность, и возможность их изучить. Огромная масса людей точно так же не в состоянии судить о государственном устройстве и управлении, как не может рассуждать о законах физики или химии, хотя и подлежит их действию.

Между тем, политическая свобода предполагает это знание общедоступным или, по крайней мере, весьма распространенным в народе. Оно требуется не только от членов палат, но и от самих избирателей, которые должны судить о мыслях и направлении представителей. Если выборному праву следует дать широкие основы, дабы все существенные интересы и элементы общества были представлены в собрании, то решение государственных вопросов непременно должно зависеть от массы людей несведущих, и чем глубже представительное начало проникает в народ, тем ощутительные становится этот недостаток. Вред, проистекающий отсюда для государства, никак не может быть уподоблен убыткам, которые несет частный человек от неумения управиться с своими делами. Неспособность гражданина касается не его одного, а имеет влияние на всех; преждевременное вручение политического права одному поколению определяет судьбу последующих и может навлечь на них несчетные бедствия.

К невыгодам, проистекающим от низкого уровня политического знания, присоединяется трудность соединить в одно многие разрозненные воли. Это опять коренной, неизбежный недостаток политической свободы. Управление государством требует единой воли и единой власти; между тем, в народном представительстве сбираются разноречащие и часто противоположные мнения, направления, интересы, и все они должны быть приведены к одному знаменателю, все должны соединиться в одно верховное решение. Эта цель достигается тем, что дается перевес большинству, которого воля считается волею всех. Но самое образование большинства представляет значительные трудности. Оно также составляется из бесчисленных оттенков мысли, соединяемых или взаимными уступками, или общею страстью, или, наконец, случайным совпадением интересов. И когда, наконец, совершится этот трудный процесс, результат далеко не всегда соответствует истинной пользе государства. Большинство вовсе не означает господства лучшего мнения; увлечение играет в нем слишком значительную роль; на самое постоянство соединения редко можно рассчитывать. Поэто-му даже хорошо составленное представительство всегда страдает неизбежными, присущими ему недостатками.

Всякий, кто обращал внимание на деятельность законодательных палат, знает, с какою медленностью, а иногда, наоборот, с какою излишнею поспешностью, производятся в них дела. Предварительные совещания, работы комиссий, приготовляющих доклады, неоднократные прения в палате влекут за собою значительную трату времени. Каждый член хочет принять участие в суждениях, выставить себя на вид, показать свою деятельность избирателям. Отсюда бесконечные и бесполезные речи, составляющие язву собраний. Еще хуже многочисленные поправки, которые вносятся палатами в представляемые им проекты. Обыкновенно эти перемены производятся людьми мало знакомыми с техническими приемами и даже с законодательным слогом, нередко на скорую руку, а потому неясно и неудовлетворительно. Иногда после долгих прений, в которых высказываются самые разноречащие мысли, собрание принимает случайную редакцию, чтобы чем-нибудь покончить. История английского парламента представляет не один пример тщательно выработанного проекта, совершенно искаженного многочисленными и случайными поправками, которые заставляли министров брать свои предложения назад. К этому присоединяются столкновения партий, обыкновенно поглощающие внимание палат гораздо более, нежели самое дело. Сколько времени убивается на беспрерывные запросы, на систематическую критику, на бесплодные ответы! Как скоро вопрос касается отношения партий, он возбуждает всеобщий и горячий интерес, оратор за оратором требуют очереди, и речам нет конца. Когда же представляется на обсуждение вопрос чисто практический, имеющий существенную важность, но не представляющий пищи для борьбы партий и для красноречия, он проходит незаметно, среди всеобщего невнимания, и решается наскоро и случайно. В английском парламенте к концу заседаний накопляется обыкновенно множество весьма серьезных дел, которые кое-как сбываются с рук.

Можно сказать, что представительное собрание менее всего способно к обдуманному, зрелому, стройному законодательству. Огромное большинство представителей состоит из людей, которые знакомы с практикой, но не изучали теории законов и не вращались в государственных делах. Сельские хозяева, купцы, фабриканты, имеющие вес в своем околотке, призываются к решению вопросов гражданского или уголовного права, судопроизводства, государственного устройства. Очевидно, что во многих случаях они должны подавать голос слитно, доверяя предводителям партий или увлекаясь блистательным талантом адвоката, умеющего защищать всякого рода дела и затрагивать слабые стороны слушателей. Составленное из таких разнородных, не посвященных в дело элементов, большинство нередко будет совершенно случайное. От него трудно ожидать зрело обдуманного решения, последовательного развития начал, тщательного соображения частностей, наконец, хорошей редакции. Обширное и сложное законодательство лучше всего вверяется собранию государственных людей и специалистов, знакомых с делом, стоящих вдали от партий и волнений, не искушаемых страстью к красноречию, не имеющих в виду выставить себя напоказ или приобрести популярность. Таков был Государственный совет Наполеона I, которому Франция одолжена законодательством образцовым относительно простоты, ясности, стройности и приложимости. Напротив, законы Англии, развивавшиеся под влиянием парламента, представляют хаотическую груду самых разнородных постановлений, в которые трудно внести свет и порядок. Это признается самыми жаркими приверженцами представительных начал. «Безобразие такого способа законодательства, – говорит Милль, – было бы очевидно для всех, если бы наши законы не были бы уже по своей форме и по составу таким хаосом, что темнота и противоречия, по-видимому, не могут уже увеличиться от новых прибавлений к общей массе. Однако и теперь совершенная неспособность нашего законодательного устройства к достижению цели с каждым годом более и более чувствуется на практике. Поэтому Милль советует дать палате только право, целиком принимать или отвергать законы, как это делается ныне во Франции.
Менее всего представительное собрание способно к установлению совершенно нового законодательства. Зная приложение законов к жизни, представители могут указать на невыгоды их в том или другом отношении и на средства исправления, к которым привела практика. Поэтому для частных улучшений совет их может быть полезен. Но там, где нужно коренное преобразование, практика перестает быть надежным руководителем; она обнаруживает зло, но не указывает на средства его исправить. Здесь нужно возвыситься к более обширным соображениям; законодательство по необходимости принимает направление теоретическое; оно требует глубокого и тщательного изучения, как общих начал, так и учреждений и практики других народов. Большинство представительного собрания, от которого зависит решение, не обладает достаточными сведениями для такой работы, ибо состоит из людей преимущественно практических.

К этому присоединяется и другое обстоятельство: всякое коренное преобразование неизбежно затрагивает весьма значительные интересы, а потому находит в них сильное противодействие. А так как эти интересы имеют своих представителей в собрании, то с ними надобно считаться. Партия, составляющая большинство, не согласится нарушить выгоды той или другой части своих членов, ибо может лишиться их поддержки. Она осторожно касается даже интересов меньшинства из опасения усилить оппозицию и произвести сильнейшее брожение. Или же, если последняя задержка не существует, если в собрании господствуют революционные страсти, готовые на всякие меры для низложения противников, то преобразование совершается в одностороннем направлении, с явным пренебрежением справедливых требований меньшинства. Это, в свою очередь, нередко ведет к смутам и к падению народного представительства. Затрагивая существенные интересы известного класса, часто весьма могущественного, собрание обращает их против себя и тем подкапывает собственные свои основы, ибо сила его зависит от единодушного стремления народа поддержать его меры и значение. Поучительные примеры представляют в этом отношении собрания французской революции и представительные палаты на Пиренейском полуострове в двадцатых годах нынешнего столетия. Там, где различные слои народонаселения расходятся в своих целях, где, в особенности, необходимо нарушить выгоды высших классов, преобразование может быть успешно совершено только властью, независимою от народа, способною беспристрастно взвесить требования обеих сторон и вместе с тем имеющею право и силу провести свои начинания помимо воли и несмотря на оппозицию заинтересованных лиц. Такая мера, как например, освобождение крестьян, скорее всего, может быть предпринята неограниченным монархом; иначе она почти неизбежно должна привести к смутам и междоусобиям. В доказательство можно сослаться на современный ход этого дела в России и в Северной Америке. В первой оно совершилось мирным и законным путем, по воле самодержавной власти; в последней, при господстве политической свободы, отмена невольничества стоила потоков крови.

Вследствие этих причин всякое преобразование в представительном порядке становится весьма затруднительным. Мысль должна долго созревать в общественном мнении, постепенно преодолевать сильные преграды, медленно подвигаться вперед, полумерами, частными уступками. Обыкновенно перемена совершается только в последней крайности, при вопиющем положении дел ввиду возможного потрясения, когда могущественные интересы принуждены, наконец, уступить позицию, которую они не в силах долее удержать. Примером может служить история Англии. Здесь можно видеть, с каким трудом в представительных государствах производятся самые полезные преобразования. Законодательство движется медленным путем, частными улучшениями, долго сохраняя бесчисленные злоупотребления, связанные с интересами господствующих классов. Эта постепенность хода имеет свои, весьма значительные выгоды: интересы и привычки не нарушаются разом и могут легче приспособиться к новому порядку; общественные отношения сохраняют более прочности, законодательство идет рука об руку с жизнью, не увлекаясь теориями, часто неприложимыми на деле. Но все это возможно только там, где твердый порядок упрочился временем и вошел в нравы. Во всяком случае, полезные реформы этим замедляются и затрудняются. Народ, для которого быстрое движение вперед составляет существенную потребность, которому необходимо подняться на один уровень с другими, чтобы оградить свое политическое положение, не может довольствоваться таким ходом. Нередко и самые исторические обстоятельства, долговременный застой или плохое управление приводят к необходимости радикальных перемен. В пример можно привести положение Франции перед революциею, Пруссии после йенской битвы (14 октября 1806 г. в сражении близ Йены прусские войска были разбиты французской армией), наконец, в настоящее время – Россию. В первой законодательная власть была вверена представительному собранию; последствием было всеобщее разрушение. В последних преобразования совершились или совершаются без потрясений, волею неограниченных монархов.

Относительно законодательства можно вообще сказать, что при удовлетворительном составе представительное собрание равно удаляется от крайностей. Оно мешает положительно дурному законодательству, но не содействует и хорошему, а, скорее всего, ведет к посредственному. Оно не допускает совершенного застоя, но препятствует и преобразованиям, и довольствуется медленными и постепенными улучшениями, к которым более всего приходятся его свойства.

Гораздо менее, нежели к законодательству, выборные собрания способны к управлению, которое по преимуществу требует единства воли. Здесь опять можно сослаться на свидетельство Милля, которого беспристрастие в этом случае не может быть заподозрено. «При самых благоприятных условиях, – говорит он, – это неопытность, заседающая в суде над опытом, невежество над знанием, невежество, которое, не подозревая даже существования того, о чем не имеет понятия, является вместе и нерадивым, и самоуверенным, относясь с пренебрежением даже с негодованием ко всяким притязаниям на более здравое суждение, нежели его собственное. Так бывает, когда сюда не примешиваются корыстные виды; в противном случае являются проделки более бесстыдные и дерзкие, нежели худшее лихоимство, какое может происходить в присутственном месте при гласности управления». В этом изображении имеется в виду английский парламент.

Вместо участия в управлении, к чему, по справедливому мнению Милля, представительное собрание радикально неспособно, он предлагает возложить на него верховный контроль над правительством, единственное дело, которое, по существу своему, должно принадлежать выборным палатам. Нет сомнения, что эта задача более свойственна народному представительству; однако и она далеко не всегда исполняется им удовлетворительно. Спрашивается: где обеспечение государственных интересов, если невежество должно контролировать знание? Контроль предполагает и полное знакомство с делом, и высшую способность. Если то и другое отрицается у собрания, невозможно возлагать на него такую задачу. Милль приводит в пример военачальника, который не мог бы управлять движениями армии, если бы сам сражался в рядах или вел войско на приступ. Но никто не отрицает у военачальника способности делать, то и другое; он не мог бы командовать армиею, если бы - не умел, ни сражаться, ни вести войска. Он является распорядителем именно потому, что обладает высшими дарованиями. Собрание же, которое не в состоянии управлять, едва ли может успешно контролировать действия властей. В этом отношении самое лучшее представительство всегда будет иметь весьма существенные недостатки, тем более что право контроля неизбежно влечет за собою и направление дел, следовательно, настоящее их решение. Возьмем, например, внешнюю политику. Вопросы о войне и мире почти всегда предоставляются правительственной власти, но так как распоряжение деньгами и людьми принадлежит палатам, которые притом нередко имеют влияние и на самый состав министерства, то решение этих вопросов обыкновенно зависит от них. Между тем, никак нельзя сказать, что они в этом деле лучшие судьи. Если самодержавные монархи увлекаются иногда завоевательными наклонностями, пускаются в необдуманные предприятия, то это обыкновенно бывает последствием избытка сил. Представительные же собрания часто действуют под влиянием увлечения или страсти, не соображая ни своих средств, ни своего внешнего положения. Разительный пример представляет в наше время Дания, где партия, господствовавшая в палатах, своею безрассудною политикою потеряла половину государства. Можно наверное сказать, что самодержавный монарх не увлекся бы до такой степени национальным чувством, что он был бы осторожнее в своих действиях и умел бы лучше взвесить цели и средства. Относительно контроля, с которым необходимо соединяется и влияние на управление, можно сказать то же, что касательно законодательства: представительство бесспорно устраняет злоупотребления, препятствует произволу, но далеко не всегда содействует наилучшему решению. И здесь установляется нечто среднее, соответствующее настоящему состоянию общества.

Это предполагает, однако, хороший состав представительства. Совсем другое имеет место, когда собрание выходит из общества, не подготовленного к политической деятельности, обладающего незначительным количеством образованных сил или раздираемого партиями. В таком случае ничтожество палаты представляет еще самый лучший исход; хотя оно роняет значение свободных учреждений, но, по крайней мере, высшим государственным интересам не наносится существенного вреда. Гораздо хуже собранье, имеющее значительные притязания и неспособное приняться за дело, собрание, которое считает себя представителем народа, а потому хватается за все, которое употребляет все усилия, чтобы подорвать доверие к правительству, а, между тем, само не в состоянии произвести что-нибудь прочное и положительное. Плодом его деятельности может быть только расслабление государства или глубокое общественное потрясение. 

Каков бы ни был, впрочем, состав представительства, при самых благоприятных условиях оно движется и действует не иначе как борьбою партий. Здесь опять открывается один из коренных недостатков представительного устройства. В борьбе и господстве партий, которое имеет, впрочем, и свои выгоды, лежит величайшая опасность политической свободы. Партии составляют естественную и непременную ее принадлежность. Можно мечтать об идеальном порядке, в котором все дружно работают для общей пользы, в котором общественные интересы не разделяют народа на части, не представляют поприща для борьбы, происков и страстей; в действительности, все это неизбежно везде, где существует свобода мнений и действий. Противоположность интересов, различие воззрений на общее дело производят различие политических направлений; люди с одинаковыми убеждениями и интересами, естественно, соединяются для достижения общей цели совокупными силами, и когда при этом они принуждены опровергать мнения противоположные, бороться с противниками, то по свойству человеческой природы здесь разгораются страсти, нередко исчезает справедливость и употребляются средства, которые не могут быть оправданы нравственностью.

Источник политических партий лежит как в самом существе государственного организма, так и в составе общества, и, наконец, в свойствах человеческого развития. Государство есть сложное тело: в нем сочетаются не только различные, но и противоположные элементы, которые могут совмещаться только при взаимном ограничении. Свобода должна подчиняться власти, закону, порядку; наоборот, власть должна стеснять себя в пользу свободы, предоставляя последней надлежащий простор и даже влияние на общие дела. Естественно, что каждый элемент находит своих защитников; люди склоняются на ту или другую сторону, смотря по свойствам, положению, интересам и даже по возрасту каждого, ибо молодость, одаренная избытком сил, верующая в себя, не успевшая познать на опыте потребностей власти и порядка, скорее склоняется к свободе, тогда как старость и опытность приводят людей к уважению высших начал общественной жизни. При подвижности границ, которые определяются местом, временем, обстоятельствами, неизбежна противоположность мнений, а потому и борьба. Она прекращается только там, где исчезает самая свобода. С другой стороны, общество разделяется на классы, различные по богатству, положению, занятиям и интересам. При общем участии в государственном управлении каждый из них старается склонить весы на свою сторону, приобрести преобладающее влияние на власть. Отсюда стремления аристократические, демократические, средние, которые, сталкиваясь друг с другом, вступают в борьбу. Наконец, к этим причинам присоединяются условия человеческого развития, которое происходит путем борьбы старого с новым. Всякий существующий порядок имеет корень в народной жизни и связывается со множеством интересов, которые из него возникли, на нем выросли и им держатся. Требование перемены естественно возбуждает в них противодействие; отсюда новые партии, новая борьба. 

Пока это присущее всякому государству разнообразие стремлений не призывается к политической деятельности, партии могут существовать, но не имеют организации; это скорее различные направления общества с бесчисленными оттенками, нежели настоящие партии. Но как скоро поприщем их становится представительное собрание, в котором противоположные интересы призываются к общему решению дел, так является потребность более тесного соединения одномыслящих людей. Здесь неизбежно возгорается борьба мнений; каждое старается приобрести перевес, удержать за собою большинство, и притом не по одному только вопросу, а постоянно. Но образование прочного большинства невозможно без дисциплинированных партий. Иначе разнообразие мнений приводит лишь к случайным сочетаниям, а потому случайным решениям. Там, где каждый следует только собственному мнению, образ действия собрания не может иметь ни постоянства, ни последовательности, а эти качества необходимы не только в интересах партии, но и для пользы самого государства, которое требует постоянства направления и воли. Когда правительство созывает палаты, оно ищет в них содействия и опоры; следовательно, оно должно рассчитывать на известное большинство, готовое его поддерживать. Большинство, которое образуется случайно по каждому вопросу, не может удовлетворить этому требованию. Здесь нужно именно то, что составляет характер партии: постоянное, дружное действо при взаимных уступках. Таким образом, партии составляют необходимое условие всякого правления, которое допускает в себе начало политической свободы и требует содействия народного представительства. Общая цель не только не достигается устранением всякого предварительного соглашения, как требовал Руссо, а напротив, предается на жертву случаю. Политическая свобода может действовать только посредством одностороннего направления, ибо она вся основана на господстве большинства над меньшинством.

Тем не менее, из этого вытекают многие весьма невыгодные последствия. Человек, принадлежащий к известной партии, систематически становится на одностороннюю точку зрения. Он отказывается от беспристрастного обсуждения общественных вопросов, упускает из вида общую цель и устремляет свое внимание главным образом на то, что может доставить торжество его партии. Поэтому живейшее участие возбуждают именно вопросы, которые служат яблоком раздора; борьба, которая, в сущности, составляет только неизбежное зло, становится целью, наслаждением, увлекающим людей и поглощающим лучшие их силы. В таком напряженном состоянии, естественно, разыгрываются страсти. Взаимное раздражение заглушает голос правды и совести. Каждая сторона старается представить противников в черном виде и во что бы ни стало оправдывать действия своих. Отсюда страшное развитие лжи, которая проникает в самые недра общества и становится неизбежным, неисцелимым общественным недугом. Нередко утверждают, что гласное обсуждение вопросов непременно приводит к торжеству истины, что правда обнаруживается при столкновении мнений. История борьбы партий в свободных государствах часто доказывает противное. Нет возможности убедить людей, которые систематически не хотят знать истины, а имеют в виду непременно поставить на своем. Нет неправого дела, которое бы не могло быть поддержано блистательными софизмами; нет факта, который бы не мог быть подвергнут намеренному искажению. Масса публики обыкновенно не дает себе труда исследовать существо дела, вникнуть в глубину вопроса; она довольствуется тем, что твердят ей предводители партий и особенно журналисты. От сюда возможность такого явления, как например, систематическое распространение самых нелепых мнений и самой бессовестной клеветы в польском вопросе. И это не случайное, а постоянное зло. «Любопытно видеть, – сказал однажды лорд Мельборн при общем одобрении палаты лордов, – долго ли английский народ будет терпеть печать, которая взяла себе за правило никогда не говорить истины и целиком расточать ложь». В демократических странах, в Америке, в Швейцарии, бессовестность достигает еще значительнейших размеров. Известны горькие жалобы Вашингтона1 на грязные нападки, которым он подвергся к концу своего поприща. При этом партии, разумеется, не пренебрегают и всякими другими средствами, чтобы увеличить свои силы и побороть противников. Происки, крамолы, нередко даже подкуп составляют явление обыкновенное в представительных, государствах. Правительство, которому необходимо иметь большинство в палатах, едва ли в этом успеет, если будет употреблять только чистые средства. Чтобы приобрести прочную поддержку, оно принуждено не только действовать на выборы всеми находящимися в его руках способами, но и в самой палате привлекать к себе членов, в особенности же более или менее влиятельных людей, всякого рода властными сделками и приманками. Иначе все недовольные, все, которых просьбы не уважены, которых честолюбие не удовлетворено, переходят на сторону оппозиции и стараются поколебать положение власти. В Англии на этом основана огромная система протекции при раздаче государственных должностей. С своей стороны, оппозиция прибегает к не менее предосудительным средствам: к обработке выборов, которая в Англии возведена в общую систему, иногда к возбуждению самых низких страстей; чтобы поколебать доверие к власти, она пускает в ход систематическую клевету и старается закидать грязью всякое правительственное лицо, как бы оно ни было достойно уважения. Нередко она соединяется с крайними противниками, чтобы нанести поражение правительству, стоящему посредине, которого положение поэтому вдвойне затруднительно. При большем или меньшем равновесии голосов в представительном собрании незначительная третья партия, подкрепляя попеременно то ту, то другую сторону, может давать направление делам и вымогать себе значительные уступки взамен оказанной поддержки. Какое же доверие можно иметь к постановлениям большинства, составляющегося таким образом, вследствие коалиций, интриг, частных сделок, уступок, не всегда согласных с общественною пользою?

Разгар страстей, сопровождающий борьбу партий, не ограничивается общественными вершинами, теми немногими деятелями, которые ведут между собою борьбу в представительных палатах, на выборах и в печати. Раздвоение, неприязнь, взаимная ненависть сторон проникают в глубину общества, которое, устремив взоры на своих представителей, получает от них направление, разделяет их надежды и негодование, старается поддержать их всеми средствами. Народ распадается на враждебные лагери, между тем как единство народной жизни и крепость государственного организма основаны на общих чувствах, интересах и целях, связывающих граждан. Когда эта внутренняя вражда ограничивается мирною борьбою мысли и слова, когда она держится в законных пределах, соединяется с уважением к противникам, когда, наконец, она касается вопросов второстепенных, а не самых основ государства или общества, тогда эти споры, эти столкновения, не разрывая общественного единства, составляют только естественное, хотя и сопряженное с неизбежным злом проявление внутреннего разнообразия жизни. Но когда самые основы общественного порядка и государственного устройства становятся предметом борьбы, когда значительность вопросов и сопряженных с ними интересов возбуждает сильнейшие страсти, особенно в эпохи брожения, при партиях, не привыкших к самообладанию и к правильной деятельности, при слабом правительстве, вражда может принять размеры, несовместные с порядком, спокойствием и безопасностью государства. Она приводит к междоусобиям или влечет за собою расстройство всего общественного организма. Весьма обыкновенным последствием такой борьбы бывает падение самой политической свободы. При умеренном волнении представительные учреждения уменьшают зло, давая брожению правильный исход; лучше сосредоточить борьбу в центре, нежели позволить ей распространиться по всем концам земли, по воле случая. Но когда разгар страстей достигает слишком значительных размеров, представительство становится совершенно недостаточным для устранения зла. Напротив, оно его усиливает. С одной стороны, права собрания и противодействие партий не дозволяют правительству подавить волнение и водворить порядок; с другой стороны, недовольные действуют с большею энергиею, с большею надеждою на успех, когда имеют в виду получить перевес в представительстве, разделяющем права верховной власти. Чем сильнее меры, принимаемые против анархического брожения, тем более разжигается ненависть и тем скорее возникают поводы к междоусобию. При таком возбуждении страстей единственный исход состоит в водворении власти, подавляющей партии. Отсюда перевороты, которые или доставляют безусловное владычество одной из сторон, или установляют власть, господствующую над обеими. Казнь жирондистов, террор [17]93 года, перевороты 18-го Брюмера1 и 2-го Декабря2 представляют недавние примеры того и другого.

18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.) во Франции произошел государственный переворот. Вся полнота власти была сосредоточена в руках первого консула Наполеона Бонапарта.

В ночь на 2 декабря 1851 г. президентом Франции Луи Бонапартом было распущено Законодательное собрание. 2 декабря 1852 г. Луи Бонапарт объявил себя императором под именем Наполеона III.

Но самая мирная и законная борьба имеет свои темные стороны. Правительство поставлено здесь лицом к лицу с систематическою оппозициею, что совершенно неизбежно как скоро в государстве образуются партии. Надежда на общее содействие не более как мечта. Если правительство держится известного направления, если оно последовательно в своих действиях, оно непременно встретит другую, противоположную систему, которая, более и более вырабатываясь в прениях, наконец, сомкнется в оппозицию. Если же оно старается угодить всем, делая уступки на обе стороны, оно рискует лишиться опоры обеих и сделаться предметом общей вражды. Выше партий может стоять только самодержавная власть, ибо там, где нет политической свободы, не существуют и организованные партии. Не имея дела с представительным собранием, правительство не принуждено искать опоры в известном большинстве. Но как скоро в государственный организм вводится представительное начало, так необходимым орудием деятельности становятся партии. Правительство образуется из людей известного направления, а потому само становится главою партии, которая должна бороться с оппозициею.

Невозможно отрицать тех выгодных последствий, которые истекают из такого порядка вещей. Подвергаясь постоянной критике, правительство всегда стоит настороже и старается устранить всякие поводы к справедливым нареканиям. Оно может успешно вести борьбу, только призывая в среду свою самых даровитых людей. Злоупотребления уменьшаются, господство рутины, неспособности, посредственности становится менее вероятным. Но, с другой стороны, правители принуждены истощать значительную часть своих сил и своей энергии на борьбу с противниками. Они обращают свою деятельность на односторонние цели, на поддержание своей партии, на сохранение власти. Спокойное занятие делом, единственно ввиду общего блага, беспристрастное решение государственных вопросов становятся невозможными. Общие интересы, в особенности выгоды меньшинства, страдают от систематически одностороннего направления. Наконец, нет сомнения, что постоянные нападки и в собраниях, и в печати, обыкновенно со значительной примесью несправедливости и лжи, ослабляют власть и могут даже вести к ее незаслуженному падению. 

Критика, направленная против правительства, всегда находит значительный отголосок в обществе; небольшое зло чувствуется сильнее, нежели выгоды порядка, обратившегося в привычку; скандал доставляет пищу праздным умам, которые громче всех поднимают крик; осуждение власти служит признаком независимости; оппозиция облекается в заманчивый покров свободы, тогда как поддержание власти, напротив того, легко смешивается с отсталостью мысли с низкопоклонством, с преследованием личных целей. Потому образование умеренной правительственной партии всегда труднее, нежели соединение всякого рода неудовольствий в оппозицию. Но как скоро правительство, обуреваемое нападками, имея дело с энергическими противниками, не находит достаточно сильной поддержки в собственных приверженцах, оно непременно колеблется и теряет значительную часть доверия и уважения граждан. Нередко, чтобы спасти себя, оно принуждено искать опоры в противоположной крайности, делать уступки, несовместные с общею пользою. Государственные интересы неизбежно страдают от такого порядка вещей.

С другой стороны, оппозиция обращает все свои силы на постоянную критику. Способные люди, стоящие в ее главе, употребляют значительную часть своей жизни на бесплодную деятельность вместо того, чтобы посвятить ее общей пользе, управлению государственными делами. 

Долгое пребывание в оппозиции действует вредно на самые дарования и на характер государственных людей. Систематическая критика придает уму отрицательное и мелочное направление. Оппозиция, в своей односторонности, нередко выставляет начала несовместные с требованиями власти и от которых она сама отказывается, как скоро получает правление в свои руки. Желая задобрить народ, привлечь его на свою сторону, она обещает ему невозможные блага. Для достижения своих целей она возбуждает внешнее брожение, стараясь произвести напор общественного мнения на правительство, а это ведет к предпочтению анархических сил организованным элементам общества. Вообще долговременная оппозиция – самая вредная школа для государственных людей и для партий. Единственным противодействием этому злу служит парламентское правление, в котором партии сменяют друг друга, смотря по тому, которая успеет приобрести большинство в собрании. Наученная опытом, каждая сознает условия власти и порядка.

Но не всегда оппозиция содержит в себе достаточные элементы для образования правительства, и самая смена партий имеет весьма существенные невыгоды. Последовательность правительственных действий исчезает, известное направление внезапно сменяется совершенно противоположным; значительное количество способных лиц выбывает из управления и заменяется другими, часто вовсе к тому неприготовленными; подчиненные же, которые остаются на местах, становятся в самое затруднительное и ложное положение; наконец, состязание партий превращается в борьбу за места.

Все исчисленные невыгоды составляют естественное последствие политической свободы и представительного порядка. Всякое человеческое установление имеет свои темные стороны; зло всегда и везде перемешивается с добром. В данных обстоятельствах, при известном состоянии народа, надобно взвесить, что преобладает: выгоды или недостатки? Заключение не всегда будет одинаково, а потому и представительное устройство не всегда окажется уместным. Следовательно, задача сводится к тем условиям, которые необходимы для того, чтобы народное представительство могло держаться и действовать с пользою для народа и государства. 

Но сравнение этих различных сторон представительного порядка не исчерпывает еще вопроса. Для полноты суждения надобно возвыситься к соображениям, истекающим из самого состава верховной власти. Народное представительство является или господствующим, как в республиках, или разделяющим власть, как в представительных монархиях. И та, и другая форма имеют различные свойства и последствия. Этот вопрос приводит нас к рассмотрению видов народного представительства, причем обозначится характер каждого.

Книга IV
Условия народного представительства

Глава 1
Государство и общество

Условия, необходимые для представительного порядка, заключаются в характере и состоянии того общества, в котором он водворяется. История убеждает нас, что политическая свобода тогда только прочна, когда она опирается на общественные силы. Эта мысль давно сознается публицистами, которые не ограничиваются исследованием общих начал конституционной жизни, а глубже вникают в вопрос. Особенно быстрое падение многочисленных конституций, порожденных Французскою революциею, доказало до очевидности несостоятельность чисто теоретических построений. Отсюда возникла историческая школа. В настоящее время это убеждение сделалось господствующим. Отношение государства к обществу составляет один из самых живых вопросов современной политической литературы, и хотя наука далеко еще не дошла до удовлетворительных результатов, однако основная точка зрения установилась непоколебимо. В настоящее время при обсуждении задач и деятельности народного представительства менее, нежели когда-либо, возможно ограничиваться чисто политическими соображениями. Тот, кто довольствуется доводами в пользу необходимости контроля, ответственности министров и т.п., показывает только, что он не понимает духа и потребностей своего времени. Теперь, прежде всего, нужно исследовать общественные условия представительного порядка. Из этого только может оказаться, до какой степени он приложим к данной среде.

Эта сторона государственной жизни так еще мало разработана, что самое понятие об обществе не установилось в науке. Каждый писатель дает свое определение, далеко не сходное с другими. Не вдаваясь в подробности, можно, однако все эти понятия свести к одному знаменателю. Под именем общества разумеется вообще совокупность частных сил и элементов, входящих в состав народа. Тот же самый народ, который, будучи устроен в единое, цельное тело, образует государство, с другой стороны, как состоящий из разнообразных элементов, является обществом. Отношение государства к обществу представляет, следовательно, отношение единства к множеству. Это две формы быта, которые существуют вместе и имеют непосредственное влияние друг на друга. Строение целого находится в прямой зависимости от тех частных сил, которые в нем движутся и действуют. 

Эта связь проявляется особенно ярко в представительном порядке, когда свобода становится участницей государственной власти. Политическая деятельность граждан как членов целого определяется понятиями, привычками, нравами, которые они приобретают в частной жизни как члены общества. В народном представительстве государство и общество проникают друг в друга; общественные силы призываются к политической деятельности; многообразие вводится в единство. Поэтому здесь первый вопрос состоит в том, до какой степени эти две противоположные формы в состоянии идти согласно или в какой мере общество способно удовлетворять требованиям государства? Это тот вопрос, около которого вращается вся конституционная жизнь. Мы встречали его на каждом шагу; здесь мы должны привести его к общему итогу.

Образуя единое целое, государство, прежде всего, нуждается в единстве власти и направления. Это аксиома всякой политической жизни. Но этому противоречит многообразие общественных сил, призываемых к политической деятельности. Оно вводит в государство разделение власти и различие направлений. Необходимо, следовательно, знать, существует ли возможность привести разнообразные общественные стихии к единству деятельности или согласить общественное многообразие с единством государственной цели. Разрешение этой задачи зависит от состава общества и от свойства его элементов.

Общество слагается из разных народностей, из различных состояний и классов, в нем борются противоположные партии. Каждая из этих групп имеет свой дух, свое направление, нередко враждебное другим. Интересы их сталкиваются беспрерывно; одни стремятся к преобладанию, другие не хотят признавать превосходства. Все эти противоположности не всегда могут быть соглашены и направлены к общему благу, а потому и представительное устройство не везде приложимо. Если бы в выборном собрании всегда могло образоваться большинство, действующее сообразно с истинною пользою государства, то представительное правление было бы единственным существующим на земле. История показывает, однако, что желанное согласие далеко не составляет общего явления, напротив, политическая свобода нередко ведет к смутам и раздорам, ибо различные интересы и направления, не сдержанные господствующею над ними властью, проявляются во всей своей исключительности. Потому так часто народ, усталый от борьбы, слагает все свои права в руки одного властителя. Потребность самодержавия основана именно на раздельности общественных стихий. Если необходимое для государства единство не может установиться согласием граждан, тогда остается прибегнуть к власти, сосредоточенной в одном лице. Можно постановить общим политическим правилом, что чем менее единства в обществе, тем сосредоточеннее должна быть власть. Отношение здесь обратно пропорциональное, одно восполняет другое. Наоборот, чем более крепнет общественное единство, тем легче власть может быть разделена. На этом законе основывается возможность или невозможность политической свободы.

Кроме единства направления, государственная жизнь имеет и другую сторону, которая ставит ее в ближайшее отношение к обществу. Цель государства есть общее благо, удовлетворение народных потребностей. Для этого необходима деятельность, которая может быть двоякого рода: правительственная и общественная. Нужды могут удовлетворяться либо частною предприимчивостью, собственною инициативою граждан, либо действием власти. И здесь опять отношение обратно пропорциональное: недостаток деятельности одного рода восполняется избытком другой. Чем менее инициативы у граждан, тем более приходится делать государству; ибо общественные потребности должны быть удовлетворены, если народ не хочет оставаться на низшей степени развития и силы. Наоборот, государственная власть может значительно ограничить свое ведомство там, где частная предприимчивость и энергия общества достаточны для покрытия нужд. (Эта мысль была высказана, если не ошибаюсь, в первый раз в записке, читанной г. Ипполитом Пасси в парижской Академии нравственных и политических наук; но сочинение, которое должно было развить это начало, к сожалению, доселе не издано. Давно разделяя эти убеждения, не могу не отдать здесь должной чести почтенному автору) прим. Б. Чичерина).

Это обратное отношение государственной деятельности и общественной имеет значительное влияние и на развитие политической свободы. Представительные учреждения призывают общество к самодеятельности, притом в высшей, политической области. Это предполагает в гражданах и личную энергию, и умение вести общественные дела. Самоуправление не может водвориться в высшей сфере, когда нет самодеятельности в низшей. Народ, не одаренный духом инициативы и привыкший во всяком общественном деле полагаться на правительство, не способен к политической свободе. Он естественно стремится к абсолютизму.

Однако из этой противоположности не следует выводить крайних последствий. Приверженцы свободы нередко стараются ввести деятельность государства в самые тесные пределы. Они возлагают на него только охранение права и порядка; остальное, по их мнению, должно быть предоставлено свободной предприимчивости граждан, особенно частным товариществам, которые совокупными силами восполняют недостаточные средства отдельных лиц. При этом указывают на пример Англии, где значительное количество благотворительных заведений и школ находится в ведомстве частных людей, и еще более на Северо-Американские Штаты, где почти все совершается частными усилиями. Этим объясняют прочность представительных учреждений в обеих странах, тогда как во Франции, привыкшей к правительственной опеке, свобода не может пустить корней. 

Это воззрение в настоящее время в большом ходу и в обществе, и у писателей. Оно распространилось особенно во Франции, где оно коренится в неудовольствии на существующий порядок вещей; здесь слишком сильно чувствуется избыток правительственной опеки. Но это отрицательное направление, в свою очередь, является крайностью; оно представляет возвращение к таким понятиям о государстве, которые давно оставлены наукою и никогда не имели силы в практике. Государство не есть только внешнее учреждение для охранения права и полицейского порядка; так можно было смотреть на него в XVIII веке, когда личная свобода считалась краеугольным камнем всего общественного здания. Государство есть органический союз народа, соединение всех общих его интересов. В нем воплощаются сознание и воля народа как единого целого. Это вечное соединение людей для всех целей, которые могут быть достигнуты совокупными их силами. Отдать все общественные интересы в руки частных, случайных товариществ, устраняя общий, постоянный союз, который один всегда имеет в виду не частные, а общие выгоды, это такое ограничение деятельности государства, которое ничем не может быть оправдано. Свободные товарищества имеют, без сомнения, огромное значение в промышленном мире, где частный интерес является главною пружиною деятельности; но и здесь всякое предприятие, имеющее характер общественный, должно находиться под надзором государства, призванного к охранению общей пользы. Те же отрасли управления, которые носят на себе совершенно общественный характер, как например, благотворительность, народное просвещение, не могут быть изъяты из рук государства без существенного ущерба народным интересам. Частные лица не в состоянии сделать то, чего может достигнуть правительство. Свободные усилия граждан служат последнему только подмогою. Как скоро учреждение приобретает значительные размеры, так оказываются недостатки частной деятельности, перенесенной в не принадлежащую ей область. Главная движущая пружина всякого частного предприятия, личный интерес, исчезает; средства становятся скудными и непостоянными, начинают преобладать частные или односторонние цели. В Англии благотворительные заведения, содержимые товариществами, не мешают громадному развитию государственной благотворительности; отсутствие же школ, управляемых правительством, заменяется отчасти постоянными учебными корпорациями и, во всяком случае, не говорит в пользу хорошего устройства учебной части в этой стране. В Бельгии духовенство и, в противоположность ему, либеральный союз основали свои университеты; это сделано с целью проводить известное политическое или религиозное направление, воспитывая в нем юношество. Но учение, основанное на духе партии, отнюдь не может считаться образцовым. Здесь частные товарищества совершенно недостаточны. Общественные учреждения, по самому существу своему, должны находиться или в ведении или под надзором государства; это законное его поприще, которого нельзя у него отнять.

Поэтому невозможно согласиться с направлением тех либеральных писателей, которые утверждают, что граждане все должны делать сами, и в этом полагают главное обеспечение свободы. Общественный быт, где каждый все должен делать сам и за всем сам смотреть, отнюдь не представляется идеальным. Подобная свобода есть отречение от главных удобств общественной жизни и возвращение к первобытному состоянию, когда не было ни разделения труда, ни общих средств, ни специальных учреждений для удовлетворения общественных нужд. В частной жизни никто сам себе не строит дома, но призывает для этого плотника или каменщика, а сам только наблюдает за ними; никто сам не шьет себе обуви, а покупает ее у сапожника, требуя только, чтобы она была сделана по его вкусу. Вся человеческая деятельность основана на разделении труда, которое сберегает время, улучшает работу и дает каждому возможность заниматься своим делом, пользуясь и другими благами жизни. Утверждают, что это начало свойственно только промышленной области, что оно не может быть перенесено на общественную деятельность, ибо государство не есть промышленное товарищество или компании на акциях. Эту мысль развивает в особенности Гнейст визвестном своем сочинении об английских учреждениях. Он приходит даже к заключению, что разделение труда, возлагая всю общественную деятельность на специально приготовленное чиновничество, прямо ведет к абсолютизму. Впрочем, Гнейст противополагает этому промышленному взгляду на государство не частную предприимчивость, а личное участие граждан в местном управлении. Но здесь нельзя не заметить, что доказательств в пользу своего взгляда он не представил. Абсолютизм возникает из разделения труда только тогда, когда уничтожается всякий общественный контроль над чиновничеством, когда граждане совершенно перестают принимать участие в общественных делах, ограничиваясь частною жизнью. Но там, где этот контроль существует, где есть представительные учреждения, через которые общество может предъявлять свои требования и действовать на правительство, свобода сохраняет надлежащие гарантии. Нет сомнения, что представительное устройство требует от граждан зоркого внимания к общественному делу, готовности стоять за свои права и жертвовать собою для общего блага, но оно вовсе не ведет к тому, чтобы они все делали сами. Напротив, главная его задача состоит в сочетании противоположных начал: разделения труда, которое составляет преимущество абсолютизма, с теми гарантиями, которые требуются свободою. Это – приближение к тому, что можно назвать идеальным устройством общества, где каждый исполняет свое назначение в согласии с другими. В государстве должен быть предоставлен надлежащий простор и правительственной деятельности в свободе граждан; оба элемента должны развиваться согласно, не усиливаясь один в ущерб другому. Разумное сочетание обоих начал составляет и удобство жизни, и плод цивилизации. 

Однако эта идеальная гармония есть только цель, которую должно иметь в виду всякое общество. В действительности перевес того или другого начала определяется местными и народными особенностями. Один народ, одаренный духом инициативы, любит прибегать к частной предприимчивости, другой проявляет свои способности преимущественно в правительственной деятельности. У англо-саксонского племени избыток личного начала и ревнивое отношение свободы к правительству повели к излишним ограничениям государственной власти, которая поэтому лишилась некоторых существенных своих принадлежностей. Каждое расширение правительственного ведомства кажется орудием притеснения граждан. Вследствие этого в Англии до сих пор не могут решиться на введение назначаемых правительством прокуроров для преследования преступлений, несмотря на то, что общественное мнение вполне сознает все недостатки настоящего способа преследования посредством частных лиц или простых полицейских чиновников, причем вдобавок, наперекор здравому смыслу, государство берет на себя все издержки. По той же причине влияние правительства на народное образование ограничивается в Англии раздачею ссуд частным школам. В подобных явлениях выражается особенно ревнивый дух английской аристократии, которая издавна смотрела на правительство как на соперника и старалась по возможности стеснить его, опасаясь ослабления своего влияния в областях. Но с тех пор, как средние классы приобрели перевес в государстве, в Англии водворяется порядок вещей, гораздо ближе подходящий к тому, который господствует на европейском материке. Очевидные недостатки, проистекающие от слабости правительственной власти, плохое состояние местного управления и в особенности бедственное положение низших классов постепенно повели к усилению государственной деятельности и правительственной опеки. Законодательство в течение более тридцати лет движется этим путем; общественный быт значительно от этого выиграл, а, между тем, свобода так же крепка, как прежде. Что касается до Америки, то особенно в последнее время ее нередко выставляют образцом для европейских народов. Здесь республиканская форма с союзным устройством благоприятствует безмерному расширению свободы, а особенности американского быта делают этот избыток безвредным. Но надобно быть американцем, чтобы вжиться в такой порядок вещей, где каждый должен вечно стоять настороже, где риск и одоление опасностей считаются первым наслаждением жизни и где главная цель людей состоит в неудержимом стремлении к промышленной деятельности. Европейским народам едва ли этот быт покажется вожделенным. У обеих отраслей англосаксонского племени энергическое развитие личной предприимчивости вытекает из их характера и истории. Оно, без сомнения, содействовало раннему водворению политической свободы, но не составляет необходимого ее условия. Народы европейского материка имеют свои свойства и свое историческое развитие, которое привело к значительному, нередко даже одностороннему расширению правительственной деятельности. Отказываться от своего прошедшего и от добытых им результатов нет никакой нужды. Там, где государственный элемент получил слишком значительный перевес общественным, следует восполнить этот недостаток, вызвав к деятельности начало свободы; но это ограничение должно совершиться во имя желанной гармонии различных общественных сил, а не в пользу противоположной крайности.

Таковы существенные начала, определяющие отношения государства к обществу. Одно восполняет другое в достижении общей цели. Как в своем строении, так и в деятельности они находятся в обратно пропорциональном отношении. Поэтому между ними нередко возникает борьба, которой высшая цель есть, однако, идеальная гармония.

Отсюда можно вывести общее заключение относительно представительного устройства: все те условия, которые способствуют объединению общества и вызывают в нем самодеятельность, ведут к установлению представительного порядка; напротив, все, что разъединяет общество, задерживает развитие политической свободы…

Глава 3
Народность и ее отношение к представительным учреждениям

Из числа человеческих элементов, от которых зависит развитие учреждений, на первом месте стоит народность. Ею определяется состав государства, который имеет огромное влияние на его устройство и деятельность. В государство могут входить несколько народностей, или же оно состоит, если не исключительно, то в весьма значительной мере, из одной. И то, и другое имеет существенное значение для представительных учреждений.

В новейшее время появилось могучее стремление собрать каждую народность в отдельное политическое тело. Рассеянные части соединяются в одно целое, сложные государства распадаются. Многие стараются возвести это явление в общее начало, признавая за каждою народностью право составить особое государство. Пример Италии, которой возрождение возбудило общее сочувствие Европы, придал особенную силу этим идеям. Они прилагаются к Германии, к Польше и развиваются в целую систему, имеющую в виду преобразование всей европейской карты. Корень этих стремлений лежит в начале свободы, из которого выводится право каждого общества устраивать свой быт сообразно с своими внутренними потребностями и естественными определениями.

Однако этих учений нельзя не признать односторонними. Если начало свободы не имеет безусловного значения в устройстве внутреннего государственного быта, а должно подчиняться высшим требованиям разума и порядка, то тем менее оно может иметь притязание на исключительное господство в области международного права. Состав государства определяется как историческим его развитием, так и отношениями живущих в нем рядом элементов. Во многих странах племенные группы так перепутаны между собою, что невозможно их разделить. Везде существующие народности возникли из смешения племен, которое дало им ширину и разносторонность развития. Наконец, не всякая физиологическая народность способна к государственной жизни. Для устройства державного тела нужны высшее сознание и воля, которые далеко не составляют достояния всякого общества. Государство призвано к осуществлению верховных начал человеческой жизни; оно, как самостоятельное лицо, играет всемирно-историческую роль, участвует в решении судеб человечества. Занять такое положение можно не во имя отвлеченных понятий о свободе, а только в силу высших способностей; а так как в международных отношениях нет власти, определяющей права, то народ должен свою способность доказать на деле. Она раскрывается из его истории, из его умения пользоваться предоставленною ему свободою, из энергии, постоянства и благоразумия, с которыми он преследует свои цели. Менее всего она доказывается революционными попытками, которые, имея чисто отрицательную силу, выражают способность к разрушению, а не к созиданию. Конечно, национальные стремления так же, как и требования свободы, принуждены иногда пролагать себе путь восстанием против установленного порядка, но не всякая революция может быть нравственно оправдана, а только та, которая служит крайним убежищем нужды. Если восстание греков против турецкого ига встретило сочувствие и поддержку в европейских державах, то невозможно одинаково оправдать отложение Юга в Соединенных Штатах, козни ирландских фениев1 или последнее возмущение Польши2, которое безумным образом разрушило все либеральные уступки правительства и действовало с помощью тайных убийств и неслыханного террора, распространенного подземными властями. Во всяком случае, о праве народностей на самостоятельное существование не может быть речи. Народность имеет только те права, которые принадлежат ей по законам государства и по международным трактатам. Противоположное воззрение ведет к отрицанию всего существующего порядка вещей. Народность есть сила, которой в политике нельзя не признать, которую государственный деятель не может упустить из виду, но правом она облекается только тогда, когда она организуется в независимое государственное тело и признается другими. Право принадлежит не народности, а государству. Первая есть неустроенная стихия, второе образует юридическое лицо, в состав которого могут входить не только одна, но и нисколько народностей. 

1 Фении – борцы за независимость Ирландии.
2 Автор имеет в виду Польское восстание 1863–1864 гг.

Сборное государство, будучи юридически безукоризненным, имеет, однако, значительные политические невыгоды. Ничто так не разъединяет общества, а потому так не мешает развитию свободных учреждений, как различие народностей, входящих в состав государства. Без единства народного духа невозможно и единство политического направления, которое, прежде всего, должно выражаться в общих национальных стремлениях, составляющих основу всей государственной жизни. Где нет общей любви к отечеству и единодушного желания поддержать его цельность и его интересы, там тщетны попытки представительного устройства. Поэтому необходимо, чтобы в государстве была, по крайней мере, одна народность, значительно преобладающая над остальными, от которой бы зависело общее направление представительного собрания. 

Однако и это начало не следует доводить до крайности. Не всегда существование в государстве народных особенностей может считаться злом. Государство слагается исторически из различных составных частей, которых разнообразие придает общественной жизни большую широту, а иногда вносит в нее новые начала и высшее образование. Однородная масса слишком склонна к односторонности и исключительности. Без соседства других элементов она нередко погружается в апатию; будучи призвана к участию в политической жизни, она без задержки легко дает ход всем своим недостаткам. Напротив, если она обставляется другими, чуждыми ей стихиями, односторонность ее смягчается, недостатки воздерживаются или восполняются чужими качествами, и из разнообразия направлений вырабатывается более широкий взгляд на вещи. Возьмем для примера народность, находящуюся под влиянием исключительного вероисповедания. Присутствие в ней других религиозных элементов одно в состоянии развить в обществе веротерпимость и освободить гражданскую область из под церковной опеки; а терпимость вообще составляет одно из главных качеств, требуемых свободою: люди должны научиться стоять за свое, уважая вместе с тем и чужое. Для успеха представительных учреждений важно в особенности то возбуждение сил, которое является последствием соприкосновения разнообразных стихий в общем устройстве. Если этим уменьшается одно из условий свободы, общественное единство, то возвышается другое – самодеятельность общества.

Однако для того, чтобы это разнообразие народностей приносило государству пользу, а не вред, необходимо, чтобы они жили в мире, чтобы подчиненные примыкали к главной, сохраняя свои особенности, но не стремясь к самостоятельности и не становясь во враждебные отношения к целому.

С своей стороны, преобладающая народность тогда только может рассчитывать на дружное содействие других, когда она не насилует их, не старается всеми способами поглотить их в себе, а уважает их особенности, их права и даже их предрассудки. Нет ничего вреднее для конституционной жизни, как возбуждение взаимного раздражения народностей, входящих в состав государства. Жесткие нарекания, ядовитая полемика, мелочные подозрения в недоброжелательстве, требования подчинения и отказа от своих особенностей – все это только отталкивает подвластные племена и готовит семена вражды, которые в представительном устройстве могут принести самые печальные плоды. Здесь начинается истинное зло, которому необходимо противодействовать: враждебное настроение части народного представительства может принести государству величайший вред. Но лекарство лежит не в деспотизме преобладающего большинства. Это способ действий, приличный только революционному собранию, и притом не всегда успешный, ибо при первом разладе внутри большинства побежденное меньшинство может воздать ему сторицею за свое поражение. Конституционный порядок основан, прежде всего, на общей свободе, на обеспечении всех прав, на взаимных уступках и соглашениях. Здесь подчиненную народность надобно не раздражать и не отталкивать от себя неумеренными требованиями, а привлекать к себе путем мира и справедливого удовлетворения ее желаний.

Общее представительство, в котором люди сходятся для совокупной деятельности, для обсуждения общих интересов, может скрепить и упрочить взаимную связь народностей; но оно не в силах ее создать. Представительство выражает только то, что есть уже в обществе; поэтому надобно, чтобы связь была подготовлена жизнью. Это мирное завоевание чужой народности зависит не столько от здравой политики правительства, сколько от нравственной силы господствующего народа, от притягательной способности высших классов от трудолюбия средних. Образованная аристократия с блистательным политическим положением легко притягивает к себе чуждые аристократические элементы, которые, стремясь занять в обществе высокое место, примыкают к однородным стихиям. Общение нравов и интересов служит здесь связующим началом…

Мирное действие одной народности на другую гораздо важнее, нежели правительственные меры, которые могут содействовать общественным силам, но никогда не заменяют их вполне. Однако для подобного результата не всегда существуют нужные условия. Иногда препятствие заключается в недостатках преобладающей народности, иногда в исторических причинах, определяющих стремления подчиненной. В таком случае, если враждебного настроения нельзя победить мирным путем, остается действовать правительственными средствами. Но здесь самодержавное правительство гораздо вернее достигает цели, нежели конституционное. Оно допускает менее свободы в подчиненных и более произвола в правителях; оно действует без огласки и не дает хода неудовольствию, а это именно то, что требуется для подавления враждебного отпора. Конституционный порядок уместен при нормальном положении дел, для водворения всеобщей свободы и законности, а не для победы над внутренним врагом. Последняя цель всегда лучше достигается сосредоточенною властью.

Менее всего можно допустить участия враждебной народности в общем представительстве. Стараться подавить чуждый элемент в известной части государства, а вместе с тем приобщить его к верховной власти – это вопиющее противоречие, которое идет наперекор всем требованиям здравой политики. Когда государству предстоит подобная задача, лучше отложить введение конституционного устройства до тех пор, пока не явится возможность возвратиться к правильному порядку. Или же, если время не терпит, лучше не распространять конституционных прав на тот край, в котором господствует враждебная народность. Это имеет свои невыгоды, ибо вместо установленной ближайшей связи с целым область ставится в еще более исключительное положение, как бы отрезываясь от остального. Но это меньшая невыгода, нежели введение в общее представительство враждебного элемента, которому участие в верховной власти придает только большую силу…

Эти затруднения исчезают там, где государство представляет более или менее однородное целое. Здесь существенное значение имеет одна преобладающая народность, а потому успех учреждений зависит единственно от ее характера и деятельности.

Качества, необходимые в народе для успеха представительных учреждений, суть те, которые требуются для разумного и умеренного употребления свободы. Прежде всего, нужна личная энергия, самодеятельность граждан. Без этого основного качества политическая свобода остается мертвою буквою; это дух, ее оживляющий. Там, где господствуют лень, нерадение, привычка подчиняться чужой воле, представительные учреждения лишены почвы. Затем необходимо сознание своих прав и твердое намерение за них стоять. Без этого опять конституционное здание слишком шатко и свобода легко уступает место произволу. Разделение власти в особенности требует, чтобы каждая сторона знала свое право и крепко его держалась. Поэтому в конституционных государствах в высшей степени важно распространение в народе юридического смысла. Ко всему этому должно присоединяться умение действовать сообща. Только дружными силами возможно отстоять свободу и прийти к единству направления. Здесь нужны в гражданах многообразные качества: уступчивость, сговорчивость, терпимость, привычка к нравственной дисциплине, особенно же преобладание общих интересов над местными, ибо первые соединяют людей, а вторые влекут их врозь. Для общего дела нет ничего пагубнее господства личных эгоистических целей в общественных деятелях. Наконец, и этого мало; устройство конституционной монархии требует от народа еще высших свойств. Свобода не составляет здесь единственной основы жизни; она должна согласоваться с другими началами и учреждениями. Нужно признание высшей воли в лице монарха и уважение к законному порядку, распределяющему права и обязанности. Участвуя в верховной власти, народ не должен, однако, считать себя источником всякого права и закона и ставить весь общественный быт в зависимость от своей воли. Отсюда необходимость умеренности в целях и требованиях. Народное представительство должно держаться в известных границах, искать того, что приложимо. Основным качеством является здесь практический смысл, который руководится более указаниями опыта, нежели умозрительными началами. Исключительность и нетерпимость односторонних теорий всего вреднее там, где требуются взаимная уступчивость и уважение к чужому праву. Господство юридического формализма, который строго держится существующего, гораздо уместнее в конституционном порядке, нежели неопределенность нравственных требований и отвлеченных начал, открывающая простор бесконечному разнообразию целей и взглядов. С умеренностью в теории должна соединяться и практическая умеренность, самообладание воли, воздерживающей движения страстей и полагающей сама себе пределы, при неуклонном преследовании цели. Одним словом, сочетание свободы и порядка, составляющее сущность конституционных учреждений, требует, чтобы общество носило закон в собственном сознании не как насильственно наложенное правило и не как умозрительное начало, а как известный порядок жизни, который следует уважать, изменяя его сообразно с развивающимися потребностями. Это касается не одной только политической области, но и всех других, ибо все находятся друг с другом в связи. Это должно быть общим свойством народного духа, которое приобретается привычками всей жизни и отражается на всех явлениях. Там, где общественный быт расшатался, сохранение конституционного порядка весьма затруднительно.

Таково редкое сочетание свойств, которое требуется от граждан для успешного хода представительных учреждений. Из европейских народов ими в наибольшей степени обладают англичане. Англосаксонское племя преимущественно перед другими одарено тою личною энергиею, тою способностью к самодеятельности и тем практическим смыслом, которые сделали его властителем промышленного мира и основателем представительного порядка в новое время. В Северо-Американских Штатах это личное начало, свергнув с себя все историческое наросты, является исключительно владычествующим, поэтому республиканское устройство здесь более всего отвечает свойствам народа. В Англии оно сдерживается уважением к существующим формам и условиям жизни, а потому здесь отечество конституционной монархии. Это уважение свободы к высшему порядку придает всему быту более возвышенный и просвещенный характер; но так как оно руководствуется не общими началами, а историческими и условными данными, то и жизнь, и воззрения, и характер народа приобретают через это оттенок узкости, ограниченности и формализма. Англичанину свойственно опытное знание, а вовсе не умозрение, то есть целая половина умственного мира остается для него тайною. Ему понятно то, что дает ему собственная практика и с положительной, и с отрицательной стороны; но все, что выходит за эти пределы, составляет для него груду сведений, не озаренных мыслью, способною понимать чужеродные явления. Личная свобода юридически пользуется в Англии полным простором; но на деле она всюду стесняется раболепным поклонением принятым обычаям и формам. Лицо не является здесь в своем человеческом значении, а ценится по своему общественному положению, по своей обстановке. Это оборотная сторона тех высоких качеств, которые утвердили в Англии конституционный порядок ранее, нежели у других народов. Те самые черты характера, которые способствовали крепкому объединению элементов собственно английской жизни, сделали ее исключительною относительно всего остального. Англичане – народ своеобразный, со всеми преимуществами и недостатками этого свойства.

Совершенно иной характер французов. Личная самодеятельность далеко не имеет у них того развития, как у соседей. Напротив, слишком часто является у них наклонность все возлагать на правительство, всего от него требовать и тесниться в его ряды. Они дорожат более равенством и политическою властью, нежели свободою. У них нет и того преимущественно практического направления, которым отличаются англичане. Всякое явление они возводят к общим началам, созидая теории, всегда ясные и определенные, но часто односторонние. Однако они не ограничиваются умозрением, но стремятся перевести сознанные ими начала в практическую жизнь, и здесь они действуют с неудержимою силою. Во имя идеи они готовы и разрушить старое, и разом воздвигнуть новое здание, и, хотя восторженные порывы влекут за собою реакцию, колебания, усталость, однако начало, раз укоренившееся в умах, постоянно возрождается с новою силою и движется вперед по избранному пути. Такова была судьба идей свободы и равенства, которые со времени первой революции сделались исходною точкою новой истории Франции и отсюда распространились по Европе. Это стремление французов руководиться идеями делает их главными двигателями европейской политики и дает внутренней их жизни меньшую устойчивость и последовательность развития, но большее разнообразие, больший блеск и большую глубину, нежели у англичан. Задачи здесь шире, цели возвышеннее, а потому и достижение их труднее. Однако нельзя не сказать, что эти свойства народного характера делают французов менее способными к правильному пользованию конституционными учреждениями, требующими практических сделок и уступок, нежели к пламенной оппозиции, к революционным движениям и, наконец, как сочетание этих противоположных свойств, к республике с сильною властью, опирающеюся на большинство.

Еще большею наклонностью к умозрению обладают немцы. В этом заключается их сила; в науке им, бесспорно, принадлежит первенство. Но практические их способности далеко не отвечают теоретическим. В частной жизни у них встречаются самые почтенные свойства: трудолюбие, честность, настойчивость, точность, доброта, но в них недостает именно того, что требуется для политической свободы. Способность вникать в мелочи соединяется с наклонностью вживаться в них; построение теорий влечет за собою совершенно искусственные воззрения на практику; любовь к слову преобладает над стремлением к делу. У них люди не стараются сойтись во имя некоторых простых, ясных, определенных начал, а уходят в разнообразие сложных и запутанных соображений.

Если к этому присовокупить медленность решений, добродушие характера и уважение к историческим началам жизни, то понятно, что в такой среде смелая власть может себе все позволить. Если конституционные учреждения имеют в Германии надежду на успех, то, независимо от общего хода истории, этому наиболее содействует то обстоятельство, что и власть нередко имеет здесь тот же характер, как и народ, ту же непрактичность, ту же искусственность воззрений, то же добродушие, иногда тоже уважение к праву и закону. Но до сих пор конституционная жизнь немцев не могла выработать определенных начал, ни даже приобрести некоторую прочность и силу. Она представляет скорее хитросплетенные отношения разнообразных элементов с значительною примесью случайности и произвола.

Разбирая характеры различных европейских народов, мы не можем не обратить внимания и на наш собственный. Вглядываясь в те черты, которыми определяется способность народа к политической свободе, мы должны прийти к заключению, что они существуют у нас в меньшей степени, нежели у кого-либо из наших соседей. Иначе и быть не может; учреждения, под которыми народ растет и развивается в течение веков, всегда соответствуют его характеру, и наоборот, самый характер народа слагается под влиянием учреждений. Если в продолжение всей нашей истории в нас менее, нежели у других, проявлялось стремление к политической свободе, то, очевидно, что мы к ней менее всех способны. Это факт, о котором могут пожалеть приверженцы конституционных учреждений, но которого беспристрастный наблюдатель не может оспаривать. Не унижение себя перед другими, а разумное самосознание должно побуждать нас не скрывать от себя своих недостатков, а уяснять себе, где лежит наша слабость и где наша сила.

Едва ли кто сомневается в том, что личная энергия и инициатива не составляют отличительных свойств русских людей. Говоря о себе, мы вообще признаем, что распущенность, нерадение и лень принадлежат к существенным нашим недостаткам. Они проявляются особенно в общественной жизни, где мы охотно все возлагаем на власть, отступаясь от дела под предлогом, что правительство не все нам дает. Те великие достоинства русского народа, которые сделали Россию одною из первенствующих европейских держав, несокрушимое терпение, безропотное перенесение всевозможных лишений и тяжестей, готовность всем жертвовать для царя и отечества прямо противоположны духу личной свободы. Эти свойства сплотили Россию в одно великое целое, но для самоуправления они менее всего пригодны. Уважение к высшему порядку жизни служит уздою своеволия, но не пружиною самодеятельности. К тому же у нас исторически развилась та форма уважения, которая прилична более самодержавию, нежели представительному устройству, именно, покорность власти, тогда как конституционный порядок требует главным образом уважения к закону, неразрывно связанного с сознанием своего права и чужого. Что юридически смысл и чувство законности у нас почти не существуют, об этом излишне распространяться. При крепостном праве и при отсутствии суда эти свойства не могли развиться. Впрочем, нельзя отрицать, что и в представительном устройстве уважение к власти уменьшает возможность раздоров между правительством и народом. В трудных обстоятельствах оно является якорем спасения для общества, которое толпится около власти, осенявшей его в течение веков. На этом основании утверждают иногда, что монархия, крепкая народною любовью, не должна опасаться представительных учреждений, ибо она всегда будет сильнее всякого собрания. Но бессилие собрания не служит доказательством его пользы, а уважение к общим историческим началам не ручается за дружную деятельность в политической области. Тут нужно согласие не относительно тех редких случаев, когда ставится вопрос о коренных основах народной жизни, а насчет ежедневных потребностей государства. Здесь происходят столкновения не столько с верховною властью, сколько с администрациею, причем самая неумеренная и беспутная оппозиция легко может сочетаться с платоническою любовью к монархическому началу. К сожалению, недостаток личной энергии не ведет у нас к согласию в управлении общими делами. Личное начало у европейских народов никогда не исчезает совершенно; это их отличие от азиатцев. Но оно приняло у нас ту форму, которая более всего вредит общественной жизни. Не возбуждая самодеятельности, оно мешает единству общества. Славяне издавна известны были неумением жить в ладу между собою. Едва ли теперь мы сделали в этом отношении много успехов. Бесконечная рознь, личные вопросы, частные интересы обыкновенно становятся преградою всякому общему предприятию. Согласие установляется иногда отрицательное, когда нужно вести дружную атаку. Особенно в высших классах люди соединяются лишь в беспредельной критике, при полном отсутствии умения установить и поддержать разумный порядок. Общее дело идет ладно только там, где за него случайно возьмется лицо, которое примет его в свои руки, победив недоброжелательство. Против этого печального факта, о котором свидетельствует огромное большинство наших общественных дел, можно сослаться разве только на мирскую сходку, где всегда установляется соглашение. Но в ней именно отсутствует свобода, а существует только деспотизм массы, подчиненной еще сильнейшему деспотизму администрации. Чем выше сфера, чем более свободы, тем, напротив, сильнее проявляются и рознь, и личные интересы, и равнодушие большинства к общему делу. Наконец, ко всему этому присоединяется еще свойство, которое мешает у нас развитию правильной, законной свободы. Мы редко умеем держаться в известных пределах и умственно, и нравственно. Наша мысль не успела выработаться и силою труда войти в определенные границы, уяснить себе цели и средства. Она обыкновенно расплывается, довольствуясь отвлеченными понятиями, под которыми можно разуметь все, что угодно, или не зная меры одностороннему развитию известного начала. Поэтому как скоро с нас снимается внешнее ярмо и предоставляется нам доля свободы, мы тотчас предаемся полному ее разгулу. Об этом свидетельствует то общественное брожение, которое разыгрывалось на наших глазах, особенно же явление нигилизма, столь распространенного в нашем обществе, хотя для него нет ни малейшей практической почвы. Это не случайное, не заносное явление, как иногда утверждают. В нем выражается дурная сторона той широкой русской натуры, которая ничему не знает меры и границ, которая любит разгуляться на просторе. Конечно, этому значительно содействует низкая степень нашего политического образования; это черта характера, которая со временем может сгладиться, но пока она существует, она несомненно служит препятствием правильному развитию свободы. Не подвергаясь упреку в преувеличенном патриотизме, можно сказать, что дарования русского народа не подлежат спору; без них он не мог бы среди европейских держав играть вceмиpнoиcтopичecкую роль. Но доселе его история и его свойства доказывали в нем способность создать крепкое государственное тело с единою властью во главе, а не умение пользоваться свободою. Государственная жизнь имеет разнообразные задачи, из которых каждая требует особенных качеств.

Однако из народного характера нельзя вывести безусловного заключения о возможности или невозможности представительного порядка в государстве. Мы сказали, что если в учреждениях отражаются народные свойства, то, наоборот, самые свойства испытывают на себе влияние учреждений. Новые потребности и обстоятельства вызывают наружу черты, которые прежде не могли развиться. Народ вследствие постоянной смены поколений способен к возрастанию, к обновлению, и никто не может сказать, когда завершится у него этот процесс. Таким образом, начало личной самодеятельности, которое необходимо дремлет, пока общество покоится под управлением безграничной власти, должно выработаться, когда обстоятельства приводят к необходимости свободы и вызывают напряженные усилия граждан. Это начало не является совершенно новым свойством, ибо нет человеческого общества, в котором бы не существовала в некоторой степени личная самодеятельность; но оно приобретает большую силу и высшую способность. Только у народа, совершенно обделенного элементами развития, можно безусловно отрицать возможность политической свободы. Точно так же и сознание права, которое стоит на низкой степени у народа, привыкшего руководиться главным образом покорностью власти, вырабатывается при более высоком общественном быте, при более сложных отношениях, когда государственная и гражданская жизнь и, наконец, самое промышленное развитие требуют обеспечения прав. Исторические примеры доказывают, что самые, по-видимому, глубокие свойства народа, его вековые привязанности, изменяются радикально. Какое громадное расстояние между старою Франциею, фанатически преданною католицизму и монархии, и новою Франциею, революционною и вольнодумною! Какая бесконечная разница между средневековыми германцами, исполненными грубой силы, и тою педантическою беспомощностью, которая так часто проявляется у немцев, особенно в XVIII веке, и даже до настоящего времени! Развитие жизни преобразует не только общественный быт, не только воззрения, но в некоторой степени и самый характер народа.

Поэтому невозможно утверждать, как делает историческая школа, что у каждого народа в основании духовного его естества лежат известные начала, которые определяют всю его историю, развиваясь только путем роста, количественным прибавлением, но не изменяясь в своем существе. Такое понятие о народности противоречит фактам. Народная жизнь не растение, которое из одного и того же корня постоянно пускает ветви одинакого свойства и строения. Народу, способному к развитию, нельзя поставить таких границ, сказать ему: вот задача, тебе не свойственная, потому что ты прежде ее себе не задавал. Прошедшее служит основою и материалом для будущего, но не налагает на него неизменного клейма. То, что прежде играло второстепенную роль, выдвигается на первый план и затмевает остальное; новая эпоха порождает учреждения, часто противоположные и предыдущим, и последующим. Только неподвижные страны Востока покоятся вечно под одними формами быта, но это младенческое состояние человечества. У других народов постоянство учреждений служит признаком крепкого, но одностороннего развития. Вообще же, в истории господствует изменчивость политических форм, идущая рядом с изменениями жизни. Особенно в новое время, при разнообразии общественных стихий, при ширине задач, при бесконечности новых путей и средств человеческого развития, жизненные потребности и отношения изменяются постоянно, а это неизбежно отражается и на учреждениях. Мы видели, каким образом у западноевропейских народов за средневековою неурядицею, за борьбою общественных стихий водворилась эпоха самодержавия, которое скрепило основы государств и утвердило единство власти; затем, когда общественные силы окрепли под влиянием монархического начала, наступил период либерализма, который после односторонних попыток поставил себе задачею сочетание власти и порядка с свободою. Все эти столь различные учреждения обозначают различные фазисы развития обществ; одна эпоха требует сосредоточенной власти, другая разделенной, и нельзя сказать, что одному народу свойственно одно, другому – другое.
Однако среди всех жизненных перемен всего устойчивее характер народа. Он перерабатывается только постепенно, вследствие долговременного жизненного процесса. Общество, которое в течение веков жило под безграничною властью, не в состоянии сделать внезапный скачок к представительному правлению и разом приобрести для этого все нужные качества. Если же оно неопытною рукою берется за кормило, оно рискует произвести всеобщее потрясение и надолго устранить возможность прочного порядка. Это доказала Франция во времена революции. Поэтому гораздо лучше, когда народ, сначала испытывает свои силы в подчиненных сферах.

Частная жизнь, промышленность, администрация, юридический быт открывают обширное поле для самодеятельности граждан. Здесь изощряется личная энергия и приобретается опытность в достижении общих целей совокупными силами; здесь развиваются те качества, которые необходимы для разумной свободы. Требование политических прав тогда только может быть оправдано, когда граждане доказали на деле, что они умеют устроить свои частные и общественные дела.

Извлечения публикуются по изданию:
Чичерин Б.Н. О народном представительстве.
СПб., 1866. С. V – XI, 3-65, 385-393,
401 – 406, 408 – 417.